Отец, мой бедный отец

  Я совсем не помню своего отца. Будучи уже совсем  взрослой, рассматривая фотографию батюшки, лежащего в гробу, где рядом сидела моя плачущая мать и мы с братом, где мне едва исполнилось два года,  я абсолютно не могла вспомнить ни этого трагического события и ничего, что могло бы связывать меня и отца. Нас, к сожаленью, не водили на кладбище к могилам наших предков, и потому у меня не сложилось хоть какое-нибудь отношение к жизни моего батюшки... до поры, до времени.
  Первый случай, который  заставил меня задуматься о судьбе моего отца, произошёл около проходной завода в посёлке им. Валерия Чкалова или попросту говоря - на Чкаловском посёлке. Около проходной была касса, где выдавали зарплату, видимо, временным рабочим, а я и была такой временной работницей на преддипломной практике, и мне положено было какая-то там денежка. Около этой кассы стоял мужчина намного, как мне показалось, старше меня. Он почему-то не отходил от кассы, пристально вглядываясь в меня, от чего мне было очень неуютно, пока он не задал мне вопрос: "Скажите, Вы случайно, не дочка Леонида Ивановича?" Вспомнив, что у меня отчество Леонидовна, я неуверенно ответила - "Да, кажется - да..." Мужчина заулыбался и принялся меня благодарить за моего отца.
  Заметив моё удивление, он пояснил, что лучшего учителя по истории он не помнит, а особенно запомнилось этому человеку, как Леонид Иванович рассказывал о Древней Греции, о её культуре, её мифах, о её героях и её великой литературе. Как я гордилась в тот миг тем, что у меня был такой замечательный отец, даже совсем не помня его!
  Когда мы с братом учились уже в старших классах, скупая информация о нашем отце стала постепенно пополнять наши знания о судьбе нашего батюшки. Так однажды я узнала о том, что после войны отца стали вызывать на допросы в те самые страшные  органы, по определению которых людей отправляли или в лагеря, или на расстрел. Причиной того, что интерес эти органы проявили к моему отцу, был немецкий плен, куда Леонид Иванович Ермилов попал во время войны. По рассказам матери, отец дважды пытался бежать, и, видимо, прекрасное знание немецкого языка, спасло его от расстрела. Освобождали пленных из концлагеря в конце войны англичане, и на фотографии, где запечатлён момент освобождения, отец выглядел довольно крепким и здоровым молодым человеком. Как выяснилось позже - и это тоже поведала мне моя мать - отец ушёл на фронт добровольцем, будучи студентом на последнем курсе пединститута в городе Иваново. Молодых  ребят вместе с моим отцом отправили на фронт в Прибалтику, где вскоре он попал в плен.  После освобождения из немецкого концлагеря, кажется, это был лагерь Заксенхаузен, Леонид Иванович перездал выпускные  экзамены в институте и, получив диплом учителя истории, уехал в Каменск-Уральский, где и познакомился с моей матерью. Так появились на свет мы со старшим братом с разницей в полтора года.

   В Каменске-Уральском отец устроился на работу в вечернюю школу учителем истории, в школе дневного обучения его не приняли - видимо, те, кто побывал в немецком плену, считались неблагонадёжными учителями. Но даже и в вечерней школе моего отца не оставляли в покое  те самые органы, наподобие СМЕРШа, которые предписывали  являться к ним в положенные сроки. В одно из таких посещений Леонида Ивановича обязали писать на своих знакомых и друзей доносы, что было для него, честного человека,  невыносимым. А надо сказать, что отец мой был замечательным музыкантом, играл на баяне, на пианино, на гитаре...Кстати, тяга к музыке и пению перешла и к нам, его детям: брат прекрасно пел, я, хоть и в позднем возрасте, выучилась играть на шестиструнной гитаре.
И, конечно же, отец мой был, что называется, душой компании в застольях и дружеских посиделках, в которых  ещё был силён дух победной радости. Правда, радость эту омрачали обязательные посещения контролирующих органов, где надо было отчитываться  за эти посиделки и давать нужные  характеристики тем, кто вызывал подозрение этих самых органов. Вот в такую опалу попал и лучший хирург города Борис Абрамович Минц. И мой отец, по рассказам моей матери, написал блестящую  характеристику этому человеку, которая очень не понравилась в иезуитских стенах.
   Отца отчитали за эту характеристику, но хирурга Минца, тем не менее,  миновала трагическая участь послевоенных арестов.
   Многие старожилы города до сих пор вспоминают его как человека строгого, но невероятно преданного своему делу. Он принадлежал к той плеяде врачей, для которых медицина была не просто работой, а служением. Интересный факт: В Каменске-Уральском работали и другие врачи с этой фамилией (врачебные династии были не редкостью), но именно Борис Абрамович закрепил за фамилией Минц статус «лучшего хирурга».
   
   Прошло с тех пор много лет, мы с братом стали взрослыми, я закончила институт, вышла замуж, родила сына и дочь, очень редко вспоминая об отце, которого я даже не помнила. Но вот однажды со мной произошло нечто невероятное, нечто, что я осмелилась бы назвать чудом, о котором не забываю до сих пор.

   Это случилось в начале февраля, а началось всё с беспричинного беспокойства и тревоги в моей душе. Я попыталась всё же найти причину этого  душевного томления, и она нашлась...я вспомнила, что именно в начале февраля умер мой отец, умер, лишив себя жизни. Подсчитав, сколько лет прошло с этой печальной даты, поняла - отчего так томилась и горевала моя душа - со времени смерти моего батюшки прошло 50 лет. Вспомнила о том, что Леонид Иванович Ермилов родился в семье верующих родителей, а значит  - был в младенчестве крещён. Я поехала в церковь и подошла к одному из священников после службы с просьбой выслушать меня. Я поведала батюшке всю печальную историю моего отца, и - о, чудо! - священник согласился отпеть раба Божьего Леонида, добавив, что он надеется на правдивость моего рассказа. В сущности, смерть моего отца можно было определить, как  доведение до самоубийства, а значит, отпевание было возможно. 
  Вот так произошёл финальный акт приятия на небеса моего отца, которого я поминаю в своих молитвах вместе с другими моими родными, которые ожидают и меня там, где мне, конечно,  будет стыдно за все мои грехи, но здесь, на земле,  пока ещё теплится  надежда на прощение  грехов моих родных людей и моих грехов  по  милости  Божьей...
  Но до сих пор мне не даёт покоя странная и страшная мысль: как же так получилось, что человек, выдержав годы немецкого плена, не смог пережить послевоенные хождения по мукам в родной стране?
   
Памяти отца

А я - дитя военнопленного,
Сержанта младшего бойца,
Приметы времени военного
На фотографии отца:
Вот он стоит - глаза печальные,
А небо, как перед дождём...
Сказала мать, что англичанами
Был лагерь тот освобождён.

А я - дитя военнопленного,
Я лишь читала про войну,
Но нет романа откровенного,
Как было батеньке в плену,
Острил бы там барон Мюнхаузен,
Скользя по лезвию ножа,
Когда в пути на Заксенхаузен,
Как батя, пробовал бежать.

Чем за побег такой заплачено,
Как бил немецкий конвоир -
Узнать мне было не назначено,
Лишь знаю - выдали свои,
И возвращались бумерангами
В Россию пленные года...
Уж лучше б он уехал в Англию -
Дожил до старости б тогда!

А я - дитя военнопленного,
Сержанта младшего бойца,
Приметы времени военного
На фотографиях отца.
Я смутно помню детства бантики,
Узоры старого стола,
Но я совсем не помню батеньки,
Я слишком маленькой была...