Исповедь старого следопыта

Памяти Карла Мая, подарившего миру Виннету и Шеттерхэнда

   

    Он ждал меня на веранде своего бревенчатого дома, затерянного в лесах среди прерий. Олд Шеттерхэнд - так звали его здесь, на Диком Западе. Для меня же, скромного летописца из Саксонии, он был просто старым другом, с которым мы переписывались много лет.
- Долго же вы добирались, друг Май, - произнёс он, и его голос, обычно твёрдый как кремень, сегодня звучал иначе. Глуше. - Но я рад, что вы здесь. Мне нужно кое-что рассказать вам. То, что не попало ни в один ваш дневник.
   Я сел напротив, достав блокнот и карандаш. Старый охотник усмехнулся краем губ.
- Спрячьте, Карл. Это не для записей. Вернее это для одной-единственной записи, которую вы сделаете потом, когда я закончу. Для себя. Для правды.
 Он снял шляпу, положил её на колени и долго смотрел на горизонт, где небо встречалось с бескрайней равниной.
- Все знают историю про то, как мы с Виннету стали братьями. Про плен, про испытание, про кровь. Красивая история. Правильная. Для книг она хороша.
  Он перевёл взгляд на меня, и я увидел в его глазах ту самую глубину, которую тщетно пытаются передать художники, рисующие Великие Равнины.
- Но до того как мы стали братьями по духу, мы встретились однажды. И длилась та встреча не дольше вздоха раненого бизона. Мы обменялись парой слов, как два незнакомца на большой воде, чьи лодки случайно столкнулись бортами.
  Шеттерхэнд замолчал, и в тишине я услышал, как где-то далеко прокричал ястреб.
- А через час начался ад. Тот самый ад, после которого не становятся врагами. После которого либо умирают, либо становятся братьями навсегда.
  Он повернулся ко мне всем корпусом.
- Вы будете первым, кто узнает эту историю целиком, Карл. Не для того, чтобы напечатать её в своих книгах про индейцев. А для того, чтобы знать: никакая дружба не рождается просто так. За самую крепкую всегда платят самой высокой ценой.
  Старый охотник набил трубку, раскурил её и, глядя на сизый дым, поднимающийся к потолку веранды, начал свой рассказ. Рассказ о том, как в одном из зелёных уголков Америки, на празднике, который должен был стать днём мира, началась война. И как посреди этой бойни два человека, едва успевших узнать имена друг друга, спасли не просто жизни - они спасли ту самую великую дружбу, о которой теперь слагают легенды.
  А я, Карл Май, скромный саксонский писатель, приготовился записывать. Не для печати, для памяти. Чтобы когда-нибудь, когда старого следопыта не станет, мир узнал правду.

    Человек, который не искал встречи.

    В тот год я ещё не был Шеттерхэндом. Звали меня просто Карл, и от своего тёзки-писателя я отличался примерно так же, как волк отличается от собаки, а горный ручей от воды в городском фонтане. Он сидит в уютном кабинете, попыхивает трубкой и записывает истории, которые ему рассказывают другие. А я эти истории живу. Жил. Кровью, потом, мозолями на руках и бессонными ночами, когда приходится выбирать: замёрзнуть, или сгореть, умереть от голода, или съесть то, что ещё вчера было твоим другом. Впрочем, это я уже потом научился так красиво говорить. Тогда я просто молчал и делал дело.
  В Америку я попал не за славой и не за золотом - золота у меня всё равно никогда не водилось дольше одного вечера. В Германии мне стало тесно. Не в карманах - там было пусто, как в церкви в будний день, а в душе. Леса, по которым я бродил мальчишкой, стали слишком малы. Я знал в них каждую тропу, каждый ручей, каждый камень, за которым можно спрятаться от отцовского ремня. Здесь, за океаном, леса были такими, что можно было идти неделю и не встретить ни одной живой души. Или встретить и тогда уже не идти дальше никогда.
  Пароход вонял так, что первое время меня тошнило даже от собственных мыслей. Трюм, где мы ехали, напоминал бочку с селёдкой, которую забыли вымыть после того, как селёдка сдохла. Люди вокруг кашляли, молились, ругались и умирали - коих зашивали в парусину и бросали за борт, и это было единственное зрелище, ради которого стоило подниматься на палубу.
  Когда я ступил на американскую землю, у меня не было ничего, кроме одежды, ножа и чувства, что теперь я пропаду, или выживу и никто мне не поможет.

  Как я стал охотником.

  Я не становился охотником специально. Просто однажды я понял, что хлеб в лавке надо покупать, а деньги брать неоткуда. Работа на ферме закончилась тем, что фермер попытался меня надуть с оплатой, а я попытался объяснить ему, что это плохая идея, кулаками. Фермер был крупный, но медленный, а я был злой и голодный - это сочетание посильнее всяких мускулов. После этого пришлось уходить в лес. Подальше от шерифа, который, как назло, оказался двоюродным братом того фермера.
  В лесу я встретил старого следопыта. Он был пьян, грязен и вооружён до зубов. Я подумал:"Вот человек, который знает, как здесь выжить". Он подумал:"Вот дурак, которого можно обобрать". Мы оба ошиблись.
  Старик учил меня читать следы, различать птиц по голосам, находить воду и не паниковать, когда кажется, что заблудился навеки. Я учил его не пить хотя бы через день. Ничему не научил - он замёрз через две зимы, заснув в сугробе после особенно удачной охоты на бизонов. Бизонов он, правда, не убил, а вот виски нашёл отличное. Я похоронил его там же, в лесу, и забрал его карабин. Хорошее было ружьё. Я назвал его "Старуха" - за характер. Оно любило стрелять чуть левее того места, куда я целился, но зато никогда не подводило в самый нужный момент.

  Как пахнет праздник, который станет смертью

  В то утро я проснулся от того, что замёрз. Костер погас ещё затемно, а одеяло было тонким, как совесть торговца лошадьми. Я встал, размялся, пожевал вчерашнего мяса и пошёл по следу оленя. След был свежий. Олень прихрамывал на заднюю ногу, значит, далеко не уйдёт. Я шёл не спеша, прислушиваясь к лесу, втягивая носом утренний воздух, в котором мешались запахи прелой листвы, сосновой смолы и близкой воды. И вдруг, другой запах. Дым. Но не тот, от костра охотника, или одинокого траппера. Там, впереди, пахло большим костром. Много дров, много людей. И ещё - жареным мясом. Много мяса. Я насторожился. Лес кончился внезапно, как будто кто-то ножом отрезал деревья. Передо мной лежала долина, а в ней - лагерь.
  Я лёг в траву и стал смотреть. Лагерь был большим. Стояли палатки - не индейские типи из шкур, а армейские, брезентовые, какие возят с собой солдаты. Между ними суетились люди в синих мундирах. Но главное было не это. Главное - индейцы. Их было много. Сотни. Я видел разные племена - по причёскам, по раскраске, по тому, как сидели на лошадях те, кто ещё не спешился. Сиу, шайенны, команчи... И апачи. Я узнал их по осанке - даже спешившись, без оружия, они держались так, будто готовы в любой момент превратить голые руки в смертельное оружие.
  Оружие. Я похолодел. Их разоружили. Всех до единого. В стороне от лагеря, под навесом, охраняемым солдатами, лежали горы карабинов, копий, томагавков, ножей, луков. Индейцы были безоружны.
- В знак доверия, - прошептал я и сплюнул.
Этому "доверию" я уже научился. Белые люди любят говорить о доверии, когда готовят западню.
  Почему я не ушёл? Я мог уйти. Должен был уйти. Олень давно ушёл - ему хватило ума не соваться в эту мышеловку. Я мог развернуться, уйти в лес и забыть про эту долину, как забывают про дурной сон. Но что-то меня держало. Любопытство? Нет. Любопытство я вытравил из себя ещё в первую зиму, когда оно чуть не стоило мне жизни - полез посмотреть, что за зверь шуршит в кустах, а это оказался гремучник.
Злость? Тоже нет. Какое мне дело до индейцев? Они мне ничего плохого не сделали. Хорошего тоже. Мы были чужими.
  И всё-таки я не уходил. Я смотрел на этот лагерь, на эту показную дружбу, на улыбающихся офицеров, которые хлопали вождей по плечам, и внутри у меня росло чувство, которое я тогда не умел назвать. Потом, много лет спустя, Виннету научил меня одному слову на своём языке. Оно значило примерно "предчувствие беды, когда ты ещё не знаешь, какой именно, но уже чувствуешь запах крови".
 Я слез с пригорка, отряхнул колени и пошёл в лагерь.

Как меня встретили.
  Меня заметили сразу. Двое солдат у входа в лагерь переглянулись, и один положил руку на кобуру.
- Стой, кто идёт?
- Охотник, - ответил я. - Заблудился.
- Заблудился он, - хмыкнул второй. - Прямо к празднику заблудился. А ружьё где?
- Там оставил, - я кивнул в сторону леса. - Не знал, что тут веселье.
- Ладно, проходи. Только без глупостей. И к оружию не приближайся - пристрелим.
Я прошёл. Внутри лагерь гудел, как растревоженный улей. Индейцы сидели группами, ели мясо, пили что-то из мисок. Белые сновали между ними с бутылками, подливали, угощали. Кто-то уже покачивался, кто-то пел - не то молитвы, не то просто так.
  Я сел с краю, там, где было поменьше народу, и стал наблюдать. Я сидел и смотрел, как индейцы едят. Они ели жадно - видно было, что многие давно не видели такого угощения. Кто-то пил вино, кто-то отказывался, и тогда белые начинали уговаривать, хлопать по плечам, смеяться. И вдруг я почувствовал взгляд. Это трудно объяснить словами. Просто в какой-то момент понимаешь: на тебя смотрят. Не просто скользнули глазами, а смотрят пристально, изучающе, как будто читают по лицу всю твою жизнь. Я поднял голову.
  Он сидел отдельно от других. Не с вождями, не с воинами - чуть в стороне, на небольшом возвышении, откуда было видно всё. Молодой. Моложе меня, пожалуй. Но в осанке чувствовалась порода, которая не даётся годами, а даётся кровью. Длинные чёрные волосы перехвачены ремешком. Орлиный профиль. Глаза чёрные, глубокие, спокойные.
 Спокойные - это самое страшное. Когда вокруг пьянка, суета, чужие люди, а он сидит и смотрит так, будто видит тебя насквозь и знает что-то, чего не знаешь ты.
  Апач. Я понял это не по одежде - одежда была праздничная, не отличишь. По тому, как держались другие рядом с ним. Даже вожди других племён косились на него с уважением, смешанным с опаской. Как будто рядом сидел не молодой воин, а старый шаман. Он не пил. Вино стояло перед ним нетронутым, и в глазах была та ясность, какая бывает только у тех, кто привык видеть правду, какой бы горькой она ни была. Наши взгляды встретились.
  Он смотрел на меня долго. Секунд десять, наверное. За это время можно успеть испугаться, рассердиться, отвернуться. Я не отвернулся. Я смотрел в ответ спокойно, как смотрят на опасного зверя, с которым не хочешь драться, но и бежать не собираешься. Потом он кивнул. Чуть-чуть, одними глазами. Это не было приглашением. Это было:"Я тебя заметил. Ты не такой, как все. Подойди, если хочешь". Я встал и подошёл.
- Ты не похож на остальных, - сказал он по-английски. С акцентом, но чисто. Видно, учился у белых.
- Ты тоже, - ответил я.
Он ждал, что я скажу ещё что-то. Я молчал.
- Ты не боишься? - спросил он.
- Чего?
- Меня. Моих воинов. Всего этого.
- Боюсь, - честно ответил я. - Но бояться и показывать страх - разные вещи.
Он усмехнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ. Но в глазах мелькнуло что-то тёплое.
- На каком языке ты думаешь? - вдруг спросил он.
Вопрос был неожиданный. Я задумался.
- По-немецки, наверное. Хотя уже путаю. Бывает, проснусь и минуту соображаю, где я и кто вокруг.
- Хороший знак, - сказал он. - Когда человек перестаёт помнить, на каком языке он родился, значит, он стал частью этой земли.
Я промолчал. Мне показалось, он говорит не со мной, а с кем-то внутри себя.
- Виннету, - сказал он, коснувшись рукой груди.
- Карл, - ответил я. - Но здесь меня зовут иначе. Пока не скажу как.
- Ты гордый, белый. Это опасно.
- Я знаю.
  Больше мы не сказали друг другу ни слова. Я кивнул, он кивнул в ответ. Я вернулся на своё место, он остался на своём. Но я знал: теперь он меня запомнил. И я его тоже.

   Пир перед пропастью

   Я сидел на краю человеческого муравейника и смотрел. Вокруг кипела жизнь - такая шумная, пёстрая, суетливая, что у меня уже через полчаса начала болеть голова. Индейцы разных племён сидели группами, и каждая группа держалась особняком, хотя все были на виду. Сиу - те, что с гордо поднятыми головами и в орлиных перьях, - расположились справа от длинного стола. Шайенны, чьи воины славились своей отчаянной храбростью, заняли место ближе к реке. Команчи, лучшие наездники равнин, не слезали с лошадей даже здесь, хотя оружие у них отобрали. Кони стояли рядком, и воины сидели в сёдлах, как вкопанные. Апачей было меньше всех. Они держались особняком, чуть в стороне от остальных, и Виннету был среди них самый молодой, но, как я успел заметить, именно к нему обращались другие апачи, когда хотели что-то спросить, или решить.
  Между всеми этими людьми сновали белые. Солдаты в синих мундирах, какие-то штатские в сюртуках и котелках, несколько человек в дорогих костюмах, явно начальники. Они улыбались, хлопали индейцев по плечам, подливали вино, подкладывали еду. Суетились.
  Слишком суетились. Я видел таких раньше. Торговцы, которые сначала улыбаются, а потом обсчитывают. Агенты по делам индейцев, которые обещают горы золота, а привозят только пустые обещания и одеяла, заражённые оспой. Здесь было то же самое, только в больших масштабах.
  Запахи мешались в один тяжёлый, сладковато-кислый ком. Пахло жареным мясом - его готовили прямо здесь, на вертелах, и жир капал в огонь, шипел и дымил. Пахло кукурузными лепёшками, пресными и сытными. Пахло табаком - индейцы курили трубки, передавая их по кругу, и дым вился над головами сизыми змейками. И поверх всего этого резкий, приторный запах вина. Его было много. Бочки стояли в ряд, и солдаты черпали оттуда ковшами, разливали в кружки, в миски, в тыквенные бутылки - во что придётся. Вино лилось рекой.
  Кто-то из индейцев уже покачивался. Кто-то пел - не военные песни, а что-то тягучее, пьяное, нестройное. Кто-то просто сидел, уставившись в одну точку, и губы его беззвучно шевелились. Я смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на индейцев, на тех, кто это устроил.
- Хорошо сидишь, - раздалось сбоку.
Я повернул голову. Рядом, прямо на траву, тяжело опустился пожилой индеец. По раскраске и одежде - сиу. Лицо в морщинах, волосы с проседью, но руки крепкие, жилистые и взгляд  цепкий, несмотря на годы.
- Место не занято, - ответил я.
- Место занято, — усмехнулся он. - Ты сидишь. Я сижу. Значит, место занято двоими. Ты не против?
Я покачал головой. Он достал трубку, раскурил её, протянул мне. Я взял. Так полагалось - если сидишь рядом с индейцем и он предлагает трубку, отказываться нельзя. Обидится.
Мы покурили молча. Потом он сказал:
- Ты не похож на остальных белых.
- Я знаю.
- Ты уже это говорил сегодня? - он усмехнулся.
- Говорил. Одному апачу. Молодому.
- А, Виннету, - старик кивнул, как будто это имя было у всех на слуху. - Хороший воин. Сын Инчу-Чуны. Отец его  мудрый вождь. Сын будет ещё мудрее, если доживёт.
- А что ему может помешать дожить? - спросил я, глядя прямо в глаза старику.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл глаза на суетящихся белых, на бочки с вином, на солдат, которые стояли чуть поодаль, положив руки на ружья.
- Ты умный, белый, - сказал он тихо. - Сам видишь.
- Вижу.
- И молчишь.
- А что я могу сказать?
Он тяжело вздохнул, забрал у меня трубку, затянулся сам.
- Ничего. И я ничего. Мы все здесь гости. А гости не указывают хозяевам.
Он поднялся, кряхтя, и ушёл, не попрощавшись. Я остался сидеть, и внутри у меня всё похолодело от его слов.

  Кулуарные переговоры (чего не видят индейцы)

А теперь я расскажу вам то, что видел только я. Потому что индейцы сидели за столами, ели, пили, разговаривали. А я сидел с краю и мог незаметно наблюдать за тем, что происходит за их спинами.
  Там, в стороне от праздника, стояла большая армейская палатка. Обычная, брезентовая, каких много. Но к этой палатке то и дело подходили люди. Не солдаты - начальники. Входили внутрь, выходили, и лица у них становились всё более довольными. Я присмотрелся внимательнее.
  Вход в палатку охраняли двое. Не простые солдаты, по выправке видно, сержанты. Один высокий, рыжий, с обветренным лицом. Другой пониже, но такой широкий в плечах, что казался квадратным. Они стояли навытяжку и провожали глазами каждого, кто входил. Я сделал вид, что поправляю мокасин, и незаметно подвинулся ближе. Ветер дул в мою сторону, и я мог слышать обрывки разговоров.
- ...все готово, полковник...
- ...сигнал дадим, когда большинство...
- ...оружейный склад в лощине, вон за теми деревьями...
- ...пусть нажрутся сначала, тогда и...
Дальше я не расслышал - кто-то громко захохотал за моей спиной, заглушая слова. Но и того, что я услышал, хватило. Оружейный склад. В лощине. За деревьями.
  Я осторожно оглянулся. Туда, куда показывал говоривший, и действительно, метрах в трёхстах от лагеря, за полосой кустарника, виднелась ложбинка. Если там спрятано оружие... Значит, бойня готовилась заранее. Значит, этот "праздник мира" был ловушкой с самого начала.
  Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Что делать? Вскочить, закричать? Меня пристрелят раньше, чем я успею открыть рот. Уйти в лес и забыть? Но как забыть, когда здесь начнётся такое, отчего земля станет красной?
  В этот момент из палатки вышел человек. Не военный - штатский, в длинном сюртуке и цилиндре. Лицо холёное, сытое, с бакенбардами. Он остановился, оглядел лагерь, и на губах его появилась улыбка. Такая улыбка бывает у кота, который наелся сметаны и смотрит на мышь, зная, что мышь уже в мышеловке. Он подозвал одного из сержантов, что-то тихо сказал ему. Сержант кивнул и быстрым шагом направился к группе солдат, которые стояли чуть поодаль. Те засуетились, начали перестраиваться, проверять амуницию.
Я понял: скоро. Очень скоро.
 А индейцы пировали. Я смотрел на них и думал: видят ли они то, что вижу я? Чувствуют ли опасность? Или вино и угощения затуманили им головы настолько, что они уже ничего не замечают?
  Вот группа сиу. Их человек двадцать. Сидят плотным кругом, в центре - старый вождь с длинными седыми косами, украшенными медными подвесками. Он что-то рассказывает, жестикулирует, и молодые воины слушают его раскрыв рты. Перед каждым миска с мясом и кружка с вином. Кто-то пьёт жадно, запрокидывая голову. Кто-то только пригубливает.
  Вот шайенны. Эти держатся настороженнее. Их вождь молодой, с пронзительным взглядом, почти не притрагивается к еде. Он смотрит по сторонам, и я вижу, как его рука то и дело тянется к поясу, где должна висеть трубка мира, или нож. Но пояса пусты. Он хмурится, но молчит.
  Вот команчи. Эти вообще не слезают с лошадей. Им приносят еду прямо туда, они едят в сёдлах, и кони под ними перебирают ногами, нервничают - чувствуют что-то, чего не чувствуют люди.
  А вот апачи. Виннету сидит на своём месте, и перед ним по-прежнему нетронутая кружка. Воины вокруг него, человек десять, тоже не пьют. Я вижу, как они переглядываются, как обмениваются короткими фразами, почти беззвучно. Один из них, пожилой с глубоким шрамом через всю щёку, что-то тихо говорит Виннету, и тот кивает. Потом Виннету поднимает глаза и смотрит прямо на меня. Я не отворачиваюсь. Я смотрю в ответ и медленно, очень медленно, чтобы никто не заметил, качаю головой. Один раз. В сторону - туда, где стоит палатка, где суетятся солдаты, где в лощине спрятано оружие. Виннету смотрит. Потом его взгляд скользит в ту сторону, куда я показал. Возвращается ко мне. И в его глазах я читаю:"Я понял". Больше он на меня не смотрит. Но я знаю - он предупреждён. И теперь всё зависит от того, успеет ли он что-то сделать.
  Последние минуты тишины. А пир шёл своим чередом. Кто-то из индейцев уже начал танцевать - не военный танец, а так, пьяный, шатающийся. Белые хлопали в ладоши, подбадривали, подливали ещё. Кто-то пел заунывно, протяжно, как поют над умершими. Странная песня для праздника.
Кто-то просто лежал на траве, раскинув руки, и смотрел в небо. Глаза у него были открыты, но ничего не видели.
  Солнце поднималось всё выше. Становилось жарко. Мухи роем вились над объедками. Где-то заржала лошадь, и ей ответил жеребёнок. Я сидел и считал про себя. До чего? Сам не знал. Просто считал, чтобы не сорваться, не вскочить, не закричать.
Раз. Два. Три. Солдаты перестраиваются. Четыре. Пять. Шесть. Вон тот, с рыжими усами, поправляет ремень. Семь. Восемь. Девять. В палатку вошли ещё трое. Десять.
И вдруг - крик. Он раздался со стороны сиу. Кто-то из молодых воинов схватился за горло, упал на колени и захрипел. Лицо его посинело, изо рта пошла пена.
- Отрава! - заорал кто-то по-английски. - В вине отрава!
  И началось.
Я не успел даже вскочить. Всё произошло в одну секунду и растянулось на вечность.
Индейцы, которые пили вино, начали падать. Кто-то хрипел, кто-то бился в судорогах, кто-то просто обмяк и замер навсегда. Те, кто не пил, вскакивали, хватались за ножи, которых не было, и тут же падали под пулями. Солдаты стреляли не целясь. Они просто построились в две шеренги и палили в толпу. Бах! Бах! Бах! Как на учениях в мишени.
  Крики. Стоны. Ржание лошадей, которые вставали на дыбы, топтали упавших. Запах пороха, резкий, удушливый, перебивающий даже запах крови.
  Я видел, как старый сиу, с которым мы курили трубку, пытался прикрыть собой молодого воина. Они упали вместе - оба мёртвые, даже не успев добежать до оружия.
Видел, как команч на лошади влетел в толпу солдат, сбил троих, но четвёртый выстрелил в упор, и конь рухнул, придавив всадника.
Видел, как шайеннский вождь - тот, что не пил и всё время оглядывался успел метнуть нож, единственное, что у него осталось. Нож вонзился в горло сержанту, и тот упал, зажимая рану руками. И среди всего этого - Виннету. Он не бежал. Он шёл. Спокойно, как будто вокруг не стреляли, не умирали, не кричали. Он шёл к тому месту, где лежало оружие. Я понял его замысел: прорваться к ружьям, дать своим хоть что-то, чем можно защищаться. Но солдаты тоже это поняли. Трое отделились от шеренги и побежали наперерез. Я рванул туда же. Не думал. Не выбирал. Ноги сами понесли. Не думал. Не выбирал. Ноги сами понесли.
  Я врезался в крайнего солдата плечом, сбил его с ног, вырвал ружьё. Второй развернулся ко мне, но я уже стрелял - прямо в живот, даже не целясь. Третий успел выстрелить, но пуля прошла мимо, и я ударил его прикладом в висок Повернулся. Виннету стоял в двух шагах. Он смотрел на меня, и в глазах его не было удивления. Только понимание.
- Бежим! - крикнул я. - За мной!
И мы побежали. Прочь от этого ада, прочь от криков и выстрелов, в лес, где можно спрятаться, где можно выжить.
  Виннету бежал, прижимая руку к боку. Я видел, как между пальцев сочится кровь. Он был ранен. Тяжело. Но он бежал. И я бежал рядом.

   Двое в лесу

   Лес встретил нас тишиной. Сначала мы бежали. Вернее, бежал я, а Виннету падал, поднимался, снова падал. Кровь хлестала сквозь пальцы, заливая землю. Я тащил его, перекинув руку через плечо, и чувствовал, как горячая липкая влага пропитывает мою рубаху. Потом он упал и не встал. Я стоял над ним, слушал, как где-то позади всё ещё трещат выстрелы, кричат люди, ржут обезумевшие лошади. Потом выстрелы стали реже. Потом стихли совсем. Тишина. Такая тишина, которая хуже любого крика.
 Я опустился на колени рядом с Виннету. Глаза его были закрыты, лицо белое, как выделанная кожа. Я расстегнул его рубаху и увидел рану. Пуля вошла под ребра и вышла, кажется, с другой стороны - сквозное. Плохо. Такие раны, или убивают сразу, или заставляют мучиться перед смертью.
- Эй, - сказал я. - Ты меня слышишь? Эй, вождь.
Он не отвечал. Я огляделся. Лес стоял стеной. Где мы? Куда бежали? Я не знал. Помнил только одно: надо спрятаться, пока не начали прочёсывать лес. Я взвалил его на спину. Он был лёгким - легче, чем должен быть мужчина. Видно, война и голод сделали своё дело. Я пошёл. Не разбирая дороги, просто прочь от этого места, прочь от запаха крови и пороха.
  Пещера
 Я нашёл её случайно. Просто споткнулся о корень, покачнулся, и увидел в склоне оврага чёрный провал. Маленький, почти незаметный. Я протиснулся внутрь, таща Виннету за собой. Пещера оказалась неглубокой, но сухой. Пахло зверем - может, медведь зимовал, может, пума. Но зверя не было, только старые кости в углу.
  Я уложил Виннету на землю, на подстилку из сухих листьев, которые нагрёб руками. Сел рядом и перевёл дух. И тут только понял: я спас его. Этого апача, которого видел первый раз в жизни. Этого вождя, с которым обменялся парой фраз. Я вытащил его из бойни и теперь сижу над ним в чужой пещере, в чужом лесу, и не знаю, что делать дальше.
- Глупо, - сказал я вслух. - Глупо и безнадёжно.
Виннету застонал. Глаза его открылись - мутные, невидящие.
- Где... - прошептал он.
- Тихо, - сказал я. - Мы в лесу. Ты ранен.
Он попытался приподняться, но силы оставили его.
- Мои... воины...
- Молчи. Твои воины или мертвы, или ещё бегут. Ты им сейчас не поможешь. А себе помоги - лежи смирно.
Он закрыл глаза. Я подумал: умрёт сейчас. Но он дышал - тяжело, с хрипом, но дышал.
  Я вышел из пещеры. Надо было найти воду, травы, хоть что-то. Луна уже поднялась, и в её свете лес казался чужим, враждебным. Где-то ухнула сова. Где-то заплакал койот, или мне показалось? Я нашёл ручей. Набрал воды в шапку. Нарвал каких-то листьев, которые помнил ещё со времён старого следопыта. Вернулся в пещеру.
  Виннету лежал не двигаясь. Я промыл рану - он даже не вздрогнул, только зубы сжал. Потом приложил листья, перевязал разорванной рубахой.
- Ты сильный, - прошептал он, не открывая глаз. - Белый... сильный...
- Молчи, тебе говорят.
- Я не умру, - сказал он вдруг, и голос его прозвучал твёрдо. - Я не могу умереть. Мои люди... мой отец... я должен...
Он замолчал, и я понял: он потерял сознание окончательно.
  Я сидел рядом всю ночь. Слушал его дыхание. Слушал, как за стеной пещеры шумит лес. Думал о том, что случилось сегодня. И вдруг понял: я ненавижу их. Тех, кто устроил этот праздник. Тех, кто улыбался и поил отравленным вином. Тех, кто стрелял в безоружных. Я никогда не думал, что способен на такую ненависть.

  Утро.

Виннету очнулся на рассвете.
Я сидел у входа в пещеру, смотрел, как розовеет небо. Обернулся - он смотрел на меня.
- Воды, - сказал он.
Я поднёс шапку. Он пил медленно, с трудом. Потом откинулся на листья.
- Сколько?
- Одна ночь.
- Мои...
- Не знаю. Я не выходил.
Он замолчал. Лежал, глядя в каменный потолок. Потом сказал:
- Ты спас меня. Зачем?
- Сам не знаю, - честно ответил я.
Он чуть улыбнулся - в первый раз. Слабо, одними глазами.
- Ты странный, белый.
- Я знаю.
- Ты не похож на других.
- Это ты уже говорил.
- Я буду говорить это каждый день, - сказал он. - Если доживу.
- Доживёшь, - ответил я. - Я не для того тащил тебя через лес, чтобы ты тут помер.
Он закрыл глаза, и на лице его было что-то похожее на покой.
  Я вышел наружу. Лес стоял зелёный, спокойный. Где-то пела птица. Где-то журчал ручей. Где-то далеко, в долине, наверное, уже хоронили мёртвых.
Я пошёл искать еду. Трофейный карабин остался в пещере - патронов в нем не было.
  Я пошёл вниз по ручью. Здесь, у воды, всегда есть живность. На влажной земле я увидел кроличьи следы, совсем свежие. Уходили в заросли шиповника. Я достал нож. Хороший нож, немецкий. Из пояса я вытянул тонкий кожаный ремешок. На таких носят ножны. Связал петлю, другую, третью - получился простой силок. Поставить его на тропе  дело пяти минут. Главное, чтобы веточка, которая держит петлю, была тонкой и зверёк не заметил подвоха. Я поставил три силка в разных местах. Теперь оставалось ждать. Но ждать просто так глупо. Я пошёл дальше вдоль ручья. В одном месте вода расширялась, образуя тихий омуток. Я замер. В воде, у самого дна, стояла рыба. Большая, с ладонь, тёмная спина - форель, кажется. Я осторожно вырезал длинную прямую ветку орешника. Ножом заострил конец, расщепил его крест-накрест, чтобы получилось жало с четырьмя зубьями. Острога. Разделся и вошёл в воду. Холодная - дыхание перехватило. Но я стоял неподвижно, привыкая, и смотрел на рыбу. Она не двигалась. Стояла против течения, чуть шевеля плавниками. Я поднял острогу медленно-медленно, как учил меня старый следопыт. "Рыба видит движение, но не понимает, что это опасность, если ты часть воды. Стань водой".
Я стал водой.
  Удар! Острога вошла в воду, и я почувствовал глухой толчок. Попал. Рыба билась на остроге и я выкинул её на берег.
Один кролик всё-таки попался в силок, пока я возился с острогой.
  Я вернулся в пещеру. Виннету лежал всё так же с закрытыми глазами. Но когда я вошёл, он открыл их и посмотрел на меня.
- Ты принёс еду, - прошептал он.
- Принёс. Сейчас сварю бульон.
- Ты настоящий охотник, белый.

  Я развёл костёр у входа в пещеру, чтобы дым тянуло наружу, а не внутрь к Виннету. Пламя взметнулось, жадно хватая сухие ветки, и сразу стало теплее.
Рыбу и кролика надо было варить. Бульон - единственное, что мог проглотить раненый. Но в чём?
  Котелка у меня не было. Ни миски, ни кружки. Я сидел и тупо смотрел на огонь, и вдруг вспомнил, как старый следопыт учил меня одному фокусу.
- Белый человек без посуды - мёртвый человек, - смеялся он, бывало, наливая себе очередную порцию виски. - А индеец без посуды - просто голодный, пока не вспомнит, что у него есть шкура и камни.
  Я встал и пошёл к ручью. Там, на отмели, я набрал десяток круглых голышей - размером с кулак, гладких, речных. Вернулся к костру, бросил камни прямо в угли. Пусть греются. Сам взялся за кролика.
  Шкуру снял аккуратно - пригодится. Мясо порезал на мелкие куски, кости порубил ножом, чтобы варились быстрее. Рыбу выпотрошил, отрезал головы и хвосты - их тоже в бульон, навар будет гуще. Теперь главное.
  Из сырой кожи, которую я только что снял с кролика, можно сделать мешок. Натянуть её на четыре палки, вбитые в землю вокруг ямки, — получится что-то вроде котла. Воду налить и кидать туда горячие камни. Камни шипят, остывают, их вылавливаешь палками, бросаешь новые. Вода закипает, мясо варится. Медленно, но верно.
 Я так и сделал. Натянул шкуру над ямкой, налил шапкой воды из ручья, бросил туда мясо и кости. Потом палкой выкатил из углей первый камень. Осторожно, чтобы не прожечь шкуру, опустил его в воду. Вода зашипела, закипела белым ключом, поднимая пар. Камень остыл, я выловил его, бросил следующий. Так, камень за камнем, я довёл воду до кипения и держал её горячей, пока мясо не разварилось. К утру у меня был мутный, жирный, пахнущий дымом бульон. Но как накормить Виннету?
Я огляделся. Фляги нет. Кружки нет. Шапка не годится - кожаная, бульон её пропитает, да и нести ко рту неудобно.
 Виннету приоткрыл глаза и смотрел на меня.
 Я снял с пояса нож. Вырезал из берёсты кусок коры - чистой, гладкой. Свернул её конусом, закрепил щепкой, как делают дети, когда хотят напиться из ручья. Получился ковшик. Ненадёжный, но на один раз хватит. Осторожно, ложкой из коры, я зачерпнул бульон из шкуры-котла и поднёс к губам Виннету.
Он пил медленно, с трудом, но пил. Бульон стекал по подбородку, но самое главное - он глотал.
- Хорошо, - прошептал он, откидываясь на подстилку. - Ты... ты умеешь.
- Ещё бы, - усмехнулся я. - Старый пьяница научил.
Виннету закрыл глаза, и на лице его появилось что-то похожее на покой.
  Я сидел у костра и думал: вот так, камень за камнем, ложка за ложкой, мы вытащим его с того света. Потому что нет такой силы, которая победит человека, если рядом есть те, кто готов кидать в огонь камни, чтобы согреть его бульоном.

    Испытание

    Дни потянулись медленно. Виннету метался в жару. Рана воспалилась и я каждое утро думал: сегодня умрёт. Но он не умирал. Он цеплялся за жизнь, как цепляются за скалу сорвавшиеся в пропасть - ногтями, зубами, последним дыханием.
  Я уходил на охоту с рассветом, возвращался к вечеру, приносил то кролика, то птицу. Варил бульон, поил его с ладони. Менял повязки, промывал рану, молился сам не знаю кому. Богу, которому учила мать? Духам леса, о которых рассказывал старый следопыт? Просто так, в пустоту?
  Однажды, когда я менял повязку, Виннету пришёл в себя. Лежал тихо, смотрел, как я возюкаюсь с тряпками.
- Твои руки, - сказал он вдруг. - Они умеют лечить.
- Не умеют, - буркнул я. - Просто не хочу, чтоб ты сдох.
- Зачем?
- Опять ты за своё. Сказал же - не знаю.
Он помолчал. Потом спросил:
- Ты веришь в Великого Духа?
Я задумался. Странный вопрос. Белые обычно спрашивают:"Ты веришь в Бога?" А он спросил по-своему.
- Не знаю, - ответил я. - Наверное, верю. Во что-то. В то, что не зря всё это.
- Ты спас меня не зря, - сказал Виннету. - Я знаю.
Он закрыл глаза и снова уснул. А я сидел и думал: откуда он знает? Откуда такая уверенность? Потом я понял: он говорит не про себя. Он говорит про нас. Про то, что будет после.

   На седьмую ночь он впервые смог сидеть. Мы развели маленький костёр в глубине пещеры. Виннету сидел, прислонившись к стене, и смотрел на огонь.
- Мой отец, - сказал он вдруг. - Инчу-Чуна. Он мудрый вождь. Он учил меня, что мужчина должен знать три вещи.
Я молчал, ждал.
- Знать, когда говорить. Знать, когда молчать. И знать, когда умирать.
- А жить когда? - спросил я.
Он посмотрел на меня.
- Жить - всегда. Жить - это и есть всё остальное время.
Мы долго молчали. Огонь потрескивал, бросал тени на стены.
- Тот праздник, - сказал я. - Они готовили его давно. Я видел, где они прятали оружие. Видел, как переговаривались. Я пытался тебе показать.
- Я видел, - кивнул Виннету. - Я понял. Но было поздно. Мои воины... они уже пили.
- Почему они пили?
- Вожди других племён уговаривали. Говорили: белые друзья, надо пить за мир. А мои... они молодые. Хотели показать, что не боятся.
Он замолчал. Потом добавил тихо:
- Многие умрут. Может быть, все.
- Ты жив.
- Да. Потому что ты есть.
Я не знал, что на это ответить. Просто сидел и смотрел в огонь.
Виннету заговорил снова:
- Мой народ верит, что если человек спас тебе жизнь, ты принадлежишь ему до конца дней. Это закон.
- Я не индеец, - сказал я. - У меня другие законы.
- Я знаю. Но я буду чтить свой закон, даже если ты не хочешь.
Он протянул руку и коснулся моего плеча.
- Ты мой брат, белый. С этого дня и навсегда. Я, Виннету, сын Инчу-Чуна - вождя апачей, говорю тебе это.
Я смотрел на него и видел: он не бредит. Он говорит серьёзно. И что-то перевернулось у меня внутри.
- Меня зовут Карл, - сказал я. - Но здесь меня называют Шеттерхэнд. Скорострельная рука. За меткость.
- Шеттерхэнд, - повторил он, пробуя имя на вкус. - Хорошее имя. Ты будешь моим братом Шеттерхэндом.
Он протянул руку. Я взял её. И в этот момент я понял: всё, что было раньше, кончилось. Начинается что-то новое. Что-то, чему я ещё не знаю имени.

  Эпилог (возвращение к прологу)

  Вечером, когда солнце садилось за горизонт и тени становились длинными, старый охотник замолчал.
Я - тот самый Карл Май, записывающий его рассказ, - сидел не двигаясь. Перо давно выпало из рук, но я не замечал.
- Вот так мы и стали братьями, - сказал Олд Шеттерхэнд. - Не на поле боя, не в поединке, а в пещере, среди крови и гноя, когда он висел между жизнью и смертью, а я просто не давал ему упасть.
- Почему вы не рассказали этого раньше? - спросил я тихо.
Он усмехнулся:
- Потому что настоящая дружба - она как хорошее ружьё. Её не выставляют напоказ. Она лежит в чехле, пока не придёт время.
Он встал, опираясь на палку, и посмотрел на закат.
- А теперь время пришло. Теперь, когда меня скоро не станет, пусть люди знают: никакой праздник не стоит крови. И никакая вражда не длится вечно, если есть те, кто готов заслонить тебя спиной от пули.
- Я напишу это, - сказал я. - Обещаю.
- Пиши, - кивнул он. - Только не приукрашивай. Правда и так хороша.
Он повернулся и ушёл в дом, оставив меня одного додумывать эту историю.
А я сидел и смотрел, как гаснет закат, и думал: вот она, настоящая Америка. Не та, про которую пишут в газетах, а та, где люди умирают за то, во что верят, и живут ради тех, кого любят.
И ради таких, как Виннету, стоило родиться на свет.