Источник птиц или горы Джебель Ахдар

Источник птиц или горы Джебель Ахдар.

Со времени  возвращения друзей из Маската прошло всего два месяца, но Петербург уже успел накрыть их своей привычной сыростью и серостью. Лиза сидела на кухне, пила чай и смотрела на дождь за окном, когда в дверь позвонили. На пороге стоял курьер с огромной коробкой, перевязанной золотой лентой. Внутри лежали приглашения — каждый на своём, персональном конверте из плотной бумаги с тиснёным золотом изображением горного хребта и пальмы.

«Дорогие мои, — было написано в письме, подписанном размашистым, но изящным почерком Баэля. — Пришло время собраться вновь. На этот раз я приглашаю вас в горы Джебель Ахдар — Зелёные горы Омана. Там, где террасы взбираются по склонам, а воздух напоён ароматом роз и гранатов. Жду вас через три дня в отеле „Alila Jabal Akhdar“. Билеты прилагаются. Ваш Мессир Баэль».

Через три дня они уже сидели в просторном лендкрузере, поднимаясь по серпантину в горы. За окнами проносились скалистые ущелья, глубокие каньоны и зелёные террасы, на которых росли гранатовые деревья и розовые кусты. Воздух здесь был прохладнее, чем внизу, и пах травами.

Машина, урча мотором, медленно карабкалась вверх по бесконечным петлям серпантина, и по мере подъёма мир вокруг них менялся с той неуловимой, но неуклонной постепенностью, с какой просыпается весеннее утро. Сначала исчезла выжженная солнцем равнина, которая внизу казалась безжизненной, но на самом деле кипела скрытой от глаз жизнью. Здесь, на высоте, открывался совершенно иной мир. Скалы, слагающие склоны, были не просто серыми и безликими — они переливались множеством оттенков: от бледно-охристого до тёмно-терракотового, от пепельно-серого до почти чёрного там, где в камень въелись лишайники, которым, казалось, было всё равно, где жить — на этих отвесных стенах или на коре вековых деревьев.

Из каждой расселины, из каждой трещины, где за тысячелетия скопилось хоть немного плодородной земли, торчали упрямые пучки жёсткой, колючей травы, похожей на взъерошенные головы дикобразов. Местами эти травы уступали место невысоким кустарникам с мелкими, кожистыми листьями, приспособленными сохранять каждую каплю драгоценной влаги. Между камней, словно боясь показаться на глаза, сновали проворные ящерицы — их было великое множество, от крошечных, с мизинец, до вполне солидных, с ладонь длиной. Одни были окрашены в точный цвет камней, на которых грелись, и заметить их можно было только по быстрому, неуловимому движению; другие же, напротив, щеголяли яркими, предупреждающими расцветками — синими хвостами, красными пятнами на боках, жёлтыми полосами вдоль спины. Они то замирали, греясь на солнце, то молниеносно исчезали в щелях, стоило только тени машины приблизиться.

Когда серпантин вывел их выше, на склонах начали появляться террасы — рукотворное чудо, вырезанное в почти отвесных скалах терпением и трудом многих поколений. Они поднимались одна над другой, как гигантские ступени амфитеатра, устроенного для представления, которое длится уже тысячу лет. На каждой террасе, ровной, как стол, и удерживаемой каменными стенками, сложенными без единого грамма цемента, кипела своя особая жизнь. Гранатовые деревья, старые, корявые, с узловатыми стволами, гнулись под тяжестью плодов — плоды эти были похожи на туго набитые мошны, из которых вот-вот посыплются рубины. Кожура у них была тёмно-красная, кое-где тронутая желтизной, и когда один из плодов, перезрев, лопнул, из него, словно из драгоценного ларца, высыпались тёмно-алые зёрна, каждое в своей сочной, прозрачной оболочке.

Но главным сокровищем этих мест были розы. Они росли здесь в несметном количестве, целыми плантациями, и их аромат стоял в воздухе такой густой, что, казалось, его можно было черпать ложкой. Это были не те изнеженные тепличные розы, что продают в цветочных магазинах, — это были настоящие горные розы, с мелкими, но невероятно душистыми цветами, выжившие в этом суровом климате благодаря своей стойкости. Лепестки их, нежно-розовые и кремовые, усыпали землю под кустами, и в воздухе, смешиваясь с ароматом цветов, витал ещё один запах, тонкий и едва уловимый, — запах розовой воды, которую здесь гнали веками. Пчёлы, толстые, мохнатые, похожие на маленькие летающие шарики меха, с важным жужжанием перелетали с цветка на цветок, нагруженные нектаром до такой степени, что их полёт казался замедленным, почти сонным. Иногда они натыкались друг на друга в воздухе и, издав сердитое жужжание, разлетались в стороны, чтобы через минуту снова встретиться над особо привлекательным кустом.

Из-под колёс машины то и дело выскакивали горные куропатки — птицы размером с небольшую курицу, с красивым, пёстрым оперением, в котором смешивались серые, коричневые и белые тона. Они взлетали с таким шумом, с таким отчаянным хлопаньем крыльев, что казалось, вот-вот разорвутся от натуги, и, сделав круг над ущельем, исчезали в нём, оставляя после себя лишь затихающее эхо. Иногда на самых высоких утёсах можно было заметить орлов — они парили, распластав огромные крылья, и их силуэты были так неподвижны, что казалось, они не летят, а висят на невидимых нитях, привязанные к облакам. Снизу было видно, как они изредка поворачивают головы, высматривая добычу — возможно, ту самую неосторожную куропатку или горного козлёнка, забравшегося слишком высоко.

Встречались здесь и козы — не те домашние, смирные животные, что пасутся на лугах, а настоящие горные козлы, с длинными, закрученными рогами и жёсткой, косматой шерстью. Они стояли на таких отвесных скалах, что, глядя на них, кружилась голова, и с невозмутимым видом щипали траву, растущую, казалось, прямо из камня. Козлята, смешные, длинноногие, прыгали за матерями по карнизам шириной в ладонь, и это зрелище заставляло сердце замирать от восторга и ужаса одновременно. А один раз, когда дорога сделала особенно крутой поворот, прямо перед машиной перебежал каракал — дикая кошка с кисточками на ушах, грациозная и быстрая, как ртуть. Она остановилась на мгновение, обернулась, сверкнула янтарными глазами и исчезла в расщелине, словно её и не было.

Всё здесь, в этом каменном мире, дышало, двигалось, жило своей особенной, напряжённой жизнью. Каждая травинка, каждый кустик, каждый камень были обитаемы, и казалось, что горы не просто стоят — они растут, дышат, меняются на глазах, как огромный, медленно вращающийся калейдоскоп, в котором каждую минуту складывается новый, неповторимый узор.

— Красота какая, — вздыхала Катюша, прижимаясь к Пенкину. — А я думала, в Омане только пустыня и море.
— Оман — страна контрастов, — улыбнулся Баэль, сидевший за рулём (он вёл машину с той же невозмутимостью, с какой обычно пил чай). — Здесь есть и горы, и пустыня, и море. И даже снег зимой на вершинах.

Виктор Марьянович сидел рядом с Ириной, обдуваемый кондиционером. Он был в своём безупречном бежевом костюме, но на этот раз без галстука — Ирина уговорила его расслабиться.

— Мессир, — спросил он, — а почему именно горы? В прошлый раз была пустыня, потом море. Теперь горы. Вы ведёте нас по всем стихиям?
— Возможно, — загадочно ответил Баэль. — Или просто хочу показать вам самое красивое место на земле.

Розовый Пёс, сидевший на коленях у Лизы, высунул нос в приоткрытое окно и жадно втягивал воздух.
— Пахнет розами, — сказал он. — И козлами. Но больше розами.

Все засмеялись.

— Розик, ты как всегда, — погладила его Лиза. — Главное, что розами.

Вдруг она задумалась и посмотрела на пса внимательнее.
— А знаешь, Розик, я ведь никогда не спрашивала тебя, откуда ты взялся. Ты появился в моей жизни так внезапно. Помню, я шла по улице, а ты лежал в витрине магазина и смотрел на меня своими стеклянными глазами. Я зашла, купила тебя, и с тех пор мы неразлучны. Но ты никогда не рассказывал, что было до этого.

Пёс вздохнул и устроился поудобнее.
— Хочешь историю? — спросил он. — Настоящую?

— Хочу, — сказала Лиза.

— Тогда слушай, — начал Розовый Пёс, и голос его стал немного другим — глубже, серьёзнее. — Я не всегда был игрушкой. Когда-то я был настоящим псом. Жил в одном городе, бегал по улицам, гонял кошек и любил своего хозяина. Но однажды случилась беда...

И тут раздался голос с заднего сиденья. Калдиночка, которая всю дорогу молчала, вдруг подала голос:
— Розик, не надо. Это моя история. Позволь мне рассказать.

Все обернулись. Калдиночка сидела, прямая, как статуэтка, и смотрела в окно своими фарфоровыми глазами. В её голосе было что-то такое, что заставило всех замолчать.

— Мы с Ритой и Розиком... мы не просто куклы, — начала она. — Мы были людьми. Когда-то очень давно.

История кукол

В то время, когда Оман ещё не был единым султанатом, когда племена враждовали друг с другом, а португальские крепости возвышались над Маскатом, в одном из прибрежных городов жил старый резчик по дереву. Он делал кукол, каких никто не умел делать: с лицами, вырезанными из ароматного сандала, с глазами из перламутра и волосами из тончайшего шёлка. Говорили, что в его куклах жила душа — потому что он вкладывал в них всю свою любовь к дочери, которую потерял во время одной из бесконечных войн.

У мастера была внучка — маленькая девочка с золотистыми кудрями, которую все звали Калдиночка. Она помогала деду в мастерской, раскрашивала кукольные щёчки и одевала их в платьица, которые шила сама. А ещё у неё был пёс — розовый от рождения щенок редкой породы, которого дед привёз из Индии на торговом судне. Пса назвали Розиком, и он был любимцем всей семьи.

В соседнем доме жила девочка Рита — дочь торговца пряностями, разорившегося после того, как португальцы захватили гавань. Рита часто забегала в мастерскую, чтобы посмотреть на кукол. Она была мечтательной и тихой, и Калдиночка с ней подружилась. Вместе они придумывали истории для кукол, играли в театр и мечтали о том, что когда-нибудь их куклы оживут.

Но грянула смута. Имам Омана поднял восстание против португальцев, и по стране прокатилась волна насилия. Мастерскую разграбили, старый резчик умер от горя, а его внучка осталась одна. Рита пыталась помочь подруге, но её семью тоже разорили и изгнали из города. Калдиночка бродила по улицам, ночуя в развалинах, и только верный пёс был с ней рядом.

Однажды, в особенно холодную ночь, когда в горах Джебель Ахдар выпал снег — редкое чудо для этих мест, — они забрели в старую мечеть на окраине города. Там, в углу, стояла фигура в чёрном пальто. Незнакомец — он  не носил  имен, он был тем, кто собирает души, потерявшие путь.

— Ты замёрзнешь, — сказал он девочке. — И пёс твой тоже.
— Мне всё равно, мессир— ответила Калдиночка. — У меня никого не осталось.
— А хочешь, я дам тебе новую жизнь? — спросил Незнакомец. — Ты будешь жить, но не как человек. Ты станешь куклой. Такой же красивой, как те, что делал твой дед. И Рита... я тоже её найду. Вы будете вместе. Но цена — вы никогда не станете людьми снова.

Калдиночка долго молчала. Потом посмотрела на Розика, который дрожал от холода, и сказала:
— А пёс? Он тоже...
— Он будет с тобой. Вечно. Но он станет игрушечным. Как и ты.

— Согласна, — прошептала девочка.

Мессир коснулся её лба. В тот же миг она почувствовала, как тело становится лёгким, как фарфор, а мысли — ясными, но странно неподвижными. Она увидела себя со стороны: маленькая фарфоровая кукла в старинном платье. Рядом лежал розовый пёс с такими же стеклянными глазами.

— Теперь вы будете жить вечно, — сказал Незнакомец. — Но только если о вас помнят. Если кто-то будет в вас верить. Иначе вы станете просто игрушками.

С тех пор они путешествовали по миру, переходя из рук в руки, пока однажды не попали к Лизе. И Лиза поверила в них.

В машине повисла тишина. Даже Пенкин перестал жевать бутерброд, который достал из рюкзака.

— Ничего себе, — выдохнул он. — То есть вы... настоящие? Не просто куклы?
— Мы настоящие, — тихо сказала Рита, которая всё это время молчала. — Просто в другом смысле.

Лиза прижала Розового Пса к себе.
— Я всегда знала, что ты особенный, — прошептала она. — Всегда чувствовала.

— Я тоже тебя люблю, — ответил Пёс. — Спасибо, что веришь.

Утро в горах

На следующее утро они поднялись на вершину горы, откуда открывался вид на бескрайние террасы, уходящие вниз, в долину. Воздух был прозрачен и свеж, пахло розами и мятой. Где-то внизу паслись козы, и колокольчики звенели так мелодично, что это звучало как музыка.


Перед ними, в распадке между двух скалистых гребней, лежала деревня Вади-Бани-Хабиб. Она не была построена в привычном смысле этого слова — она была вырезана из самого ландшафта, высечена из скалы терпеливыми руками многих поколений, и теперь, покинутая людьми, возвращалась в первозданное состояние, но с достоинством античной руины, не желающей умирать. Дома здесь лепились друг к другу так тесно, что создавали единый каменный массив, прорезанный узкими, извилистыми улочками, похожими на трещины в высохшей земле. Стены, сложенные из грубого, неотёсанного камня, скреплённого глиной, за века спекшейся до состояния цемента, имели цвет старой слоновой кости — там, где их касалось утреннее солнце, они отливали тёплым, медовым золотом, а в тенях становились пепельно-серыми, почти призрачными. Крыши были плоскими, сложенными из пальмовых стволов, залитых той же глиной, и на них, как забытые часовые, ещё стояли остатки парапетов — некогда жители спали там в жаркие ночи, глядя на звёзды, и теперь эти парапеты, полуразрушенные, с выщербленными краями, напоминали о том, что жизнь здесь когда-то кипела ключом.

Улочки вились между домами, то поднимаясь вверх, то ныряя вниз, и казалось, что в этом лабиринте можно бродить вечно, каждый раз открывая что-то новое. Они были вымощены тем же камнем, из которого сложены стены, — неровным, скользким от времени, но всё ещё хранящим следы тысяч ног, прошедших по нему за столетия. Двери домов — массивные, из твёрдого, почти чёрного дерева, окованные медными полосами, — были наглухо закрыты, иные приоткрыты, и в их проёмах зияла такая густая чернота, что казалось, за ней скрывается не просто пустая комната, а вход в подземное царство. Ручки дверей, медные, когда-то начищенные до блеска, теперь позеленели от времени и покрылись затейливым узором окиси, похожим на старинные карты. Окна, забранные резными решётками из того же дерева, напоминали глаза, прикрытые чадрой, — они смотрели на долину слепо и отрешённо, и в их тёмных провалах иногда мелькала тень — то ли птица, то ли ящерица, то ли сама память этого места. Кое-где на подоконниках ещё стояли глиняные горшки — сухие стебли безжизненно торчали из них, напоминая о том, что когда-то здесь цвели цветы, и хозяйка поливала их каждое утро, не подозревая, что через сто лет эти горшки будут единственным свидетельством её заботы.

В центре деревни, на небольшой площади, возвышалось здание, которое когда-то было, вероятно, мечетью или местом собраний. Его фасад, более богато украшенный, чем у жилых домов, был покрыт резьбой по камню — геометрические узоры, стилизованные цветы, строки из Корана, теперь почти нечитаемые, стёртые ветром и песком. Минарет, некогда гордо возвышавшийся над окрестностями, был наполовину разрушен, и его остаток торчал, как сломанный палец, указующий в небо. Вокруг валялись обломки камня, куски дерева, ржавые железные детали — всё, что осталось от жизни, ушедшей отсюда навсегда. И над всем этим, над домами, над мечетью, над пустыми окнами, стоял запах — сложный, многоголосый запах запустения, в котором смешивались нагретый солнцем камень, сухая трава, пыль веков и тонкий, едва уловимый аромат роз, долетающий с горных террас. Это был запах времени, застывшего в камне, запах истории, которая продолжается даже тогда, когда люди уходят.

Лиза идет с Розовым Псом на руках, чувствует странное — будто здесь уже была.

Они долго бродили по пустым улочкам, заглядывая в тёмные проёмы дверей, трогая руками нагретый солнцем камень. Пенкин нашёл старую глиняную плошку и вертел её в руках, разглядывая простой, но изящный орнамент. Катюша сорвала дикий гранат, росший прямо из стены, и, разломив его, угостила всех кисло-сладкими зёрнами. Рита молча сидела на камне, глядя на долину, и её фарфоровое лицо, освещённое солнцем, казалось особенно живым и печальным.

Солнце тем временем неумолимо клонилось к закату, удлиняя тени и окрашивая камни в такие немыслимые оттенки розового и золотого, что казалось, сама природа решила устроить прощальный фейерверк перед наступлением темноты. Они покинули деревню, но впечатления этого дня ещё долго будут жить в их памяти, и, вернувшись к краю террасы, откуда открывался вид на пропасть и долину, они снова замерли, поражённые открывшейся картиной.

Вечером, они сидят на краю террасы, внизу — пропасть, закат красит горы в розовый. Пенкин замечает, что Баэль смотрит на заброшенные дома с выражением, которого раньше не было. Не отстраненным, а почти человеческим.

Пенкин: "Мессир, а вы... вы здесь были раньше?"

Баэль молчит долго. Потом начинает рассказ.

— Был, — говорит он тихо, и голос его звучит не как обычно — в нём появляется что-то новое, почти человеческое. — И не один десяток раз. И сто. И тысячу. Я видел эти горы, когда они были молоды, когда здесь ещё не ступала нога человека. Я видел, как приходили и уходили племена, как строили и разрушали, как любили и убивали. И каждый раз, возвращаясь, я находил что-то новое — и что-то неизменное.

Он смотрит на закат, и в его глазах отражается розовый свет.

— Знаете, почему я люблю это место? Потому что здесь время течёт иначе. Здесь можно сидеть тысячу лет и наблюдать, как одно и то же солнце встаёт и садится, как одни и те же звёзды загораются на небе, как одни и те же птицы вьют гнёзда в одних и тех же скалах. Люди уходят, а горы остаются. И я остаюсь. Наблюдать.

— А вы не устали? — тихо спрашивает Лиза. — Наблюдать тысячу лет?

Баэль поворачивается к ней, и в его улыбке — бесконечная усталость и бесконечная нежность.

— Устал, — признаётся он. — Но это моя работа. Моё призвание. Моё проклятие. Собирать истории, хранить память, напоминать людям, кто они есть. И иногда, очень редко, встречать таких, как вы. Тех, кто делает эту работу осмысленной.

Они сидят молча, глядя, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая горы в багрянец и золото. Где-то внизу, в долине, зажигаются первые огни. В небе появляются первые звёзды.

И тогда Рита, до сих пор молчавшая, начинает рассказывать. Голос её звучит тихо, но отчётливо, как звон далёкого колокольчика:

— В старину, когда мир был моложе, а люди — ближе к небу, жил в этих горах один старик. Он был пастухом и пас своих коз на самых высоких склонах, где даже орлы не решались вить гнёзда. И каждое утро, на заре, он видел, как слетаются к водопою птицы. Их было великое множество — и маленькие, с ноготь, и большие, с человека ростом. И все они пили воду из одного источника.

Однажды, когда старик сидел у водопоя, к нему подлетела птица — не самая красивая, не самая яркая, серая, как камень, из которого сложены эти горы. Она села на плечо старику и заговорила человеческим голосом.

«Ты каждый день видишь нас, — сказала птица. — Но знаешь ли ты, почему мы собираемся здесь все вместе?»

Старик покачал головой.

«Мы собираемся здесь, потому что вода в этом источнике особенная. Тот, кто пьёт её, видит мир не таким, каков он есть, а таким, каким он мог бы быть. Мы пьём её и видим, что могло бы случиться, если бы мы вчера полетели не на восток, а на запад, если бы не испугались орла, если бы нашли ту ветку, которую искали. Мы пьём её и учимся не жалеть о прошлом. Потому что видим: любой путь ведёт к чему-то хорошему. Просто разными дорогами».

Старик удивился и тоже зачерпнул воды. Он выпил и вдруг увидел свою жизнь — не ту, которую прожил, а все те, которые мог бы прожить, если бы в юности выбрал другую тропу. Он увидел себя купцом, торгующим в Маскате, и себя воином, защищающим крепость, и себя мудрецом, живущим в пещере. И во всех этих жизнях он был счастлив. По-разному, но счастлив.

С тех пор он каждое утро приходил к источнику и пил эту воду. И каждый раз видел новые пути, новые возможности, новые счастья. А птицы, его друзья, сидели рядом и тихо переговаривались на своём птичьем языке.

Однажды к источнику пришёл молодой охотник. Он был несчастлив, потому что потерял любимую. И старик предложил ему выпить воды, чтобы увидеть, какой могла бы быть его жизнь, если бы она осталась с ним. Охотник выпил и заплакал — потому что увидел, что в той, другой жизни они были бы счастливы, но и в этой, без неё, тоже можно найти счастье. Надо только искать.

С тех пор источник прозвали Источником Птиц. Говорят, что он до сих пор где-то здесь, в этих горах. И птицы всё так же слетаются к нему на рассвете. И если человек, уставший от жизни, выпьет из него, он увидит все дороги, которые мог бы пройти, и поймёт: нет неправильных путей. Есть только пути, которые мы выбираем. И каждый из них ведёт к счастью. Просто разными дорогами.

Рита замолкает. Тишина стоит такая, что слышно, как дышат камни. Потом Баэль поднимает голову и начинает говорить. Голос его звучит печально, но торжественно:

"Now herkneth, lordynges, and ye shal here
A tale of the well that is most dere.
In these montaynes, hye and colde,
Ther is a well, as I have tolde.

The foules comen every morwe
To drynken of that water borwe.
And in that water, cler and bryght,
They seen the trouthe of every nyght.

They seen the pathes they might have gon,
The loves they might have wonne anon.
They seen the nestes they might have built,
The sorwes turned into gilt.

And whan they drynke, they synge with glee,
For alle the thinges that might be be.
They sorwen not for what is past,
But taken what cometh at last.

O man, that art so sore adrad,
Drynk of this well, and be not sad.
For alle the weyes that thou might go,
Shal lede thee to good, and that is so.

The foules teche us, yonge and olde,
That every path is ful of golde.
We neede but chose and thanne abyde,
And let the water be our gyde." (1)

Он замолкает. Пенкин смотрит на него с открытым ртом.

— Это... это что было?
— Сказка об Источнике Птиц, — улыбается Баэль. — На языке, на котором её рассказывали семьсот лет назад. Но смысл остался тем же. Иногда нужно просто выпить воды и увидеть все пути, которые мы могли бы пройти. И тогда поймёшь: нет неправильных дорог. Есть только дороги, по которым мы идём.

— А вы... вы пили из этого источника? — спрашивает Катюша.

Баэль долго молчит, глядя на звёзды.
— Много раз, — отвечает он наконец. — И каждый раз видел новые пути. Но ни разу не пожалел о том, что выбрал этот. Потому что этот путь привёл меня к вам.

Ночь опустилась на горы быстро, как это всегда бывает в южных широтах — только что солнце золотило вершины, и вот уже тьма укрыла ущелья, а на небе одна за другой зажигаются звёзды, такие яркие и близкие, что, кажется, до них можно дотянуться рукой. Они вернулись в отель, разошлись по номерам, но сон не шёл — слишком много всего навалилось за этот день, слишком много историй, слишком много откровений.

Где-то внизу, в долине, зажглись огни бедуинского лагеря, и ветер доносил оттуда запах дыма и жареного мяса. С террасы, где они сидели, открывался вид на бескрайнее море каменных хребтов, уходящих к горизонту, и на каждом из них, казалось, мерцали такие же звёзды, отражаясь в такой же вечности.

Они молчали долго, каждый думал о своём. Ржевский вспоминал Неаполь и Анну, и впервые за много лет воспоминание это не причиняло боли — только лёгкую, светлую грусть. Лиза гладила Розового Пса и думала о том, что даже у игрушек есть душа, если в них верить. Пенкин обнимал Катюшу и чувствовал, что счастлив — просто так, без причины, потому что она рядом. Виктор Марьянович сжимал руку Ирины и понимал, что наконец нашёл то, что искал всю жизнь — не власть, не правосудие, а покой и любовь. Ирина улыбалась своим мыслям и знала, что этот вечер запомнит навсегда.

Рита сидела, прислонившись спиной к нагретому за день камню, и смотрела на звёзды. Её фарфоровое лицо в их свете казалось особенно хрупким, почти неземным.
— Знаете, — сказала она тихо, — мне иногда кажется, что мы все — как те птицы из сказки. Каждое утро мы пьём из своего источника и видим все дороги, которые могли бы выбрать. И каждый раз выбираем одну. И это правильно. Потому что нельзя прожить все сразу. Но можно прожить одну — хорошо.

— А если ошибся? — спросил Пенкин.
— Нельзя ошибиться, — ответила Рита. — Можно только пройти. А как пройдёшь — увидишь. И поймёшь, что любой путь был правильным. Потому что он твой.

Баэль поднялся, отряхнул пальто.
— Нам пора возвращаться в отель, — сказал он. — Завтра нас ждёт спуск с гор. И новые истории.

Они встали и медленно пошли к машине, оставляя за спиной пустые дома, тёплый камень и звёзды, которые смотрели на них с высоты тысячелетий. Где-то в ущелье кричала ночная птица, и её крик, тоскливый и прекрасный, долго висел в воздухе, пока не растворился в тишине.

Перед тем как сесть в машину, Лиза обернулась и посмотрела на деревню в последний раз. Лунный свет заливал её серебром, делая ещё более призрачной, ещё более нереальной. Казалось, ещё минута — и она исчезнет, растворится в горах, как утренний туман.

— Она будет здесь всегда, — тихо сказал Баэль, словно прочитав её мысли. — Я позабочусь об этом.

Они сели в машину и поехали вниз, по серпантину, освещённому только звёздами и дальним светом фар. А деревня осталась позади — спать под луной, хранить память о тех, кто когда-то в ней жил, и ждать новых путников, которые придут сюда через сто, через тысячу лет.

И может быть, они тоже услышат сказку о птицах и об источнике, который показывает все пути. И может быть, выпьют из него и увидят свои дороги. И поймут, что все они ведут к счастью. Просто разными путями.

Примечания:
(1) перевод с английского:

Внемлите, други, я вам поведаю
О роднике, что в горах я изведаю.
В тех высях хладных, где вечный снег,
Сокрыт источник, поящий век.

Туда, едва загорится восток,
Слетается малых и гордых птиц рой.
И, влаги хрустальной испив глоток,
Зрят истину в глубине ключевой.

Им видятся тропы, где не ступали,
Любовь, что могли бы обрести.
Гнездо, что свили б, но не свивали,
И скорби, что стали бы цвести.

И, влагой живою упившись до дна,
Ликуют они, забыв печаль.
Не плачут о том, что прошло, как волна,
А встретить грядущее им не жаль.

О путник, чье сердце тоской объято,
Приди к роднику — и исчезнет страх.
Все тропы, что выбрал ты или брат твой,
Приводят к добру на своих путях.

Нас птицы учат, от века и ныне,
Что золотом полнится каждый путь.
Лишь выбери путь — и будь что будет,
Воде позволь намокнуть суть.