Яд

Твердят нам с детства: «Сигарета — враг,
Вино — есть яд, что убивает медленно».
Бумажный столбик, обращенный в прах,
Иль сок хмельной — но как же это бедственно
Для плоти бренной? Да, наносит вред,
Ломает клетки, красит легкие в серый цвет.
Но есть на свете зло, страшней сигарет,
Оружие страшней, чем пистолет.

Тот яд не купишь в душном киоске,
Он не разлит в стеклянные бутылки.
Он в темноте зрачка, в неверной вспышке,
В улыбке той, что прячет злые вилы.
Он в тех глазах, что мы зовем родными,
В сердцах, которым верили слепо.
Мы сами двери им открыли,
Впустив под кожу острое, как сера, лезвие окова.

Убивают не смолы и никотин,
Не градус спирта, что сжигает печень.
Убивает тот, кто назван «господин»,
Кто обещал быть вечно, бесконечен.
Убивает ближний. Тот, кто спал с тобой в обнимку,
Кто знал пароль от сейфа, где душа.
И кто потом, надев личину дымку,
Уходит прочь, по-волчьи не спеша.

Когда ты падаешь, когда сломало бурей,
Когда земля уходит из-под ног,
Ты ищешь взглядом тех, кто в бурю
Был обещан тебе, как вечный бог.
Но видишь спины. Холод отчужденья.
Им легче не заметить, как ты слаб.
Им легче избежать прикосновенья,
Чем вытащить тебя из сотни славных баб.

А хуже — суд. Когда беда случилась,
Они приходят с праведным судом.
Их жалость намертво в гранит заколотилась,
Они клеймят тебя своим «добром».
«Ты сам виновен, — шепчут сладким ядом, —
Сам это все придумал, сам позвал.
Самим собою ты, дружок, не рад ведь,
Зачем вообще с небес на землю пал?»
И в сердце бьют слова страшней кинжала,
Вдвойне обидней, потому что от своих.
Душа и так в лохмотья изорвала,
А тут еще и собственный жених
Вбивает гвозди в гроб твоей надежды,
Ногой придавливая, чтоб наверняка.

Но самый страшный грех — не равнодушье даже.
Есть в человеческой жестокости искусство.
Когда, сцепившись в ссоре, в раже,
Ты бьешь наотмашь, чтоб было пусто.
Ты бьешь по слабым, по святым местам,
Которые тебе доверил кто-то.
По тем «Ахиллам», что доверил сам
Под честным словом, без глумца расчета.
Ты помнишь: «Милый, я боюсь высоты,
Мне больно, если вспоминают детство,
Я плачу, если топчешь те цветы,
Что я растил в саду по-соседству».
И вот в пылу, в безумстве ссоры глупой,
Ты достаешь тот самый, главный нож.
Чтоб уничтожить, растоптать, и скупо
Добить того, на кого ты похож.
Удар — и крик. Но крик души, не тела.
И больно так, что нечем задышать.
Ты сделал больно. Ты сумел. Ты смело
Перечеркнул все «вместе» и «дышать».

Предательство — как серная кислота.
Въедается в глаза, сжигает веки.
И та, кем жизнь была так занята,
Уходит навсегда по веки-реки.
Она не просто лжет, она берет
Твое же сердце и сжимает в тисках.
И жгучий лед по венам потечет,
Когда поймешь — все было лишь в записках,
Которых нет. Любовь была фантом,
А ты — лишь функцией, удобным, теплым местом.
И бьет она своим кривым пером,
Пропитанным стоградусным протестом
Твоей же сути. Боль — не затушить,
Она не в легких, не в печенке — в сердцевине.
Та боль не даст спокойно дальше жить,
Она теперь на вечной караульной мине.

Так где же смерть? В табакном пепле тлеет?
Или в бокале с пенистым вином?
Нет. Смерть в глазах, что леденеют,
Смерть в слове «чужой» за твоим столом.
Смерть — это взгляд, когда ты просишь руку,
А получаешь камень за спиной.
Смерть — это друг, что выбрал разлуку,
Чтоб не возиться с твоей больной душой.
Смерть — это мать, сказавшая: «Я занята»,
Когда ты гибнешь посреди толпы.
Смерть — это ложь, что так сладка и свята,
Что носит маску ангельской тропы.

Курение убивает? Может быть.
Но это честный, добровольный выбор.
А здесь — не вздумай даже жить,
Когда твой мир — чужой сапог разбитый.
Здесь убивают те, кого ласкал,
Кого встречал с работы со слезами,
Кому секреты детские шептал,
С кем делился последними часами.
Здесь убивают нежностью вчерашней,
Сегодняшней жестокостью добив.
И это в тысячу крат страшней и каше,
Чем яд, в мундштук фальшиво закурив.

Так закурите? Лучше уж табак,
Чем верить тем, кто носит маску света.
Лучше уж кашель, стоптанный башмак,
Чем ждать тепла, где осень и монета.
Лучше уж дым, чем ложь в глазах родных,
Лучше рак легких, чем рак души, что гложет.
Нет никого страшнее и больней,
Чем тот, кто рядом, но предать заложен.

И в этом аде, где кончаются слова,
Где место есть лишь холоду и крику,
Одна живет на свете синева —
Боль от своих. Она пронзает дико.
Не сигареты. Не хмельной дурман.
Не передоз запретным порошком.
Убийца тот, кто шел с тобой в туман,
И стал потом осколком, лезвием, ножом.