Mon ami

– Мне очень хочется писать... Получается, есть что говорить. Вот, лежу, засыпаю, и слова, – я хаотично двигаю руками, глазами выискиваю объяснение тому, зачем вообще эту тему начал. Резко выдыхаю весь воздух вместе со словами, – болят внутри головы. Распирает воображение. Наверное, это болезнь.

– Хорошо говоришь, настоящий философ.

Он налил нам по пятьдесят водок и мы чокнулись. Спирт обжег мне горло. Я зажмурился. Больно ударил нос рукой. Тут же пустил пару слезинок. Когда я открыл глаза, на клеенке в крупный подсолнух разлилось несколько капель. Я стал соединять их пальцем. Выдумывать объяснение.

– Да вовсе нет. Так – рассуждаю.

Влад хмыкнул. Захрустел соленым огурцом. Исход утра очевидный и понять его можно ещё за несколько часов до прихода Влада. Из, например, погоды. Или внутреннего состояния.

– Глаза у тебя...– Слышу я себя со стороны. Он оборачивается на меня. Чтоб видеть четче я закрываю веко. – Всегда голубыми были?

– Не всегда. Оранжевые обычно.

Я стараюсь не улыбнуться.

– Мне казалось, они у тебя серые. Не такие голубые.

– А ты в них и не часто смотришь.

– Ты прав. Оно мне и не нужно.

– Алкоголизм.

Влад произносит это тяжелое слово отрешенно. А я, смеренный волной ужаса накалываю вилкой кусок хлеба и как никогда осознанно его жую.

– Что с твоей рукописью? – Сбивает он меня.

– Ты каждый раз про нее спрашиваешь. Я сто лет уже бросил всякие попытки. Запомнил бы.

Послать свою рукопись в издательство... Да какое! Мне же не объясняли как оно происходит. А собственноручно я могу появиться только в местных газетах. Да кому оно нужно? Пенсионерам моя писанина не понравится.

– Делать мне больше нечего. Я же не из интереса спрашиваю.

– Издательства - оплот цензуры... Цензуры и безврантвенности. – Поднимаясь, говорю я. Мир вокруг меня мгновенно начинает рушиться, тело в нем быстро тонет; я соглашаюсь с тем, что ужасно пьян (и готов даже согласиться с алкоголизмом), если это поможет дойти до туалета. – Как...вообще можно цензурить искренность?

– Чтоб такие, как ты – свободолюбивые, не рождались особо.

Влад хватает сигарету, а я ухожу отлить. По возвращению он наливает ещё, но я отказываюсь, ссылаясь на то, что ещё не готов спиваться. От палёной водки можно запросто ослепнуть, сойти с ума или повеситься, бросив всякое, что до этого держало в тонусе. Как только я сел, Влад подвинулся ко мне, скрипя стулом.

– Смерти, ее ж нету. – Дыша перегаром, он склонился к моему лицу.

Я резко кивнул, хотя голова моя была подвешена. Мы оставались неподвижны, пока твердо не сошлись на том, что жить будем вечно: рассвет последнего в нашей жизни свободного лета был секундантом. Ужас постепенно сходил, когда я вспомнил, что больше в университет не явлюсь.

Я закончил литературу с английским, Влад - математику и физику. Мы познакомились в компании. Кроме одного общего друга нас ничего не связывало. С первого курса мы ругались, потом мирились ради того, чтоб выпить. Я уже достаточно устал от него, а он – от меня. Алкоголизм, о котором Влад говорил, давно перестал быть неловкой шуткой.

Небо за его головой –независимо – останется почти оранжевым. Оно съест стены соседних домов, превратив их в театральные декорации, и все под ним обнажится: живое не может скрыться от жгучего света, источник которого останется неясным.

Я лениво отпрянул, решив, что раз сегодня я вступил в окончательно взрослую жизнь, то и он мне больше не нужен.

– Тебе домой пора. – Говорю я, и сразу становлюсь недовольным сказанным.

– Рано ещё. – Он вытер пот под носом и опрокинул рюмку. Я повторил. – Ты выгоняешь?

– Да. Проваливай, ради Бога. Ты до дьявола наглый. Слышишь? – Я встаю, хватаю его за ворот рубашки. Слюна брызжет ему на лицо. Я трясу его, стараюсь порвать на нем одежду. И сквозь зубы цежу: – Катись к хренам и прекрати у меня появляться! Вот тут уже сидишь!

Влад хватает мою руку и без особого усилия ее отводит. Я же обмяк на стуле и в яростном бессилии наливаю себе рюмку.

– Ты же меня пускаешь.

– А ты приходишь. – Я почти ударяю стаканом по столу.

– Мне не приходить?

Ответить ему было сродни самоубийству. Я хотел лечь спать и проснуться там, где все решилось само собой.

– Видишь. – Влад опять перевел взгляд на окно. – Тебе плохо со мной, плохо без меня. Может тебе в целом плохо?

– Я же стараюсь наладиться. Читать, писать там. – Шумно выдыхаю через нос, руками закрываю лицо и дрожу как-то неприятно. – И все равно... бессмысленно это. Может, делаю просто не осознанно. И с тобой, и со всеми играю. И не важно кто выйдет победителем.

– Ну и в чем тогда твой догон? – Он тупит взгляд. Отстранено мнет бычок в полной пепельнице. Потом, пока я подбираю слова, опять закуривает. Я беру из его пачки, где намешаны марки, «Минск» и тянусь через стол к зажигалке. Он дает мне прикурить. – То что ты отчаялся это ясно. И то, что от отчаяния пытаешься сбежать, тоже. Ну а зачем оно тебе надо?

Дым вился к потолку и замирал вместе с моими мыслями.

– Я...счастья хочу.

– Э-э, счастья! – Он засмеялся. – Ну, будешь ты счастливым. Без похмелья там. Найдешь себе друзей. А все равно тянуть тебя будет сюда.

Влад вдавил палец в середину подсолнуха. Я был не согласен, но жест показался мне убедительным.

– Да, сам сатана перекрестится...– Я разглядывал обои с разводами у потолка, где множественно повторялось французское «amour».

Мы молчали о своем. Я - в поиске знака, он - понятия не имею, хотя я знал о нем практически все. Он же мог предугадать любое слово, хоть редко слушал мои рассказы. Давнее чувство обиды всегда приглушалось алкоголем. Это было удобно: я мог соорудить из несвязанных мыслей что-то вроде щита. Правда именно сейчас водка мне мешала. Сколько у меня было времени на решение, и что при этом изменилось бы – я ведь не мог заглянуть в будущее. А как в прошлые разы, – когда он, пользуясь моей привычкой не закрывать дверей, приходил после попоек, чтоб остаться на кухне (а я находил его только утром и почему-то укладывал спать), – так уже не будет. Я чувствовал, что после миллионных ссор что-то в нем изменилось. И дотошная усталость, и мысли о нашей дружбе меня подкосили. Я заплакал.

Он поднялся, потянулся, оголив впалый живот. В любом из вариантов я проиграл. Я слишком полюбил то, что нравилось ему, подстроил под него быт. И я выкрикнул. Но что именно – досадное, злое – успело выпалить раздраженное сознание не понял. Ощущалось дико. У меня остались его вещи: футболки, носки - но номер оказался стерт.