Портсигар

Он все продолжал поглаживать языком ранку на внутренней стороне губы. От каждого движения она колола, во рту появилась ледяная слюна. Он сглатывал ее; решал, что больше трогать не будет – иначе не заживёт – но яростно хватал зубами слизистую возвращаясь к прежнему обману. Закрывая глаза, он представлял себе её: красные пальцы – под ногтями застряла сырая земля – оттягивают треснутую губу. Под ней: белое пятно вулкана, внутри которого – ярко-красный кратер. Отражение на тонкой корке льда трескается. Рокочет в глубине леса смертельный крик – испаряется, утонув в воде. Там, отколовшись от реальности, плавали серые глаза. Они краснели, и человечная форма держалась неуверенно. Если долго смотреть на них, то сдавшись притворяться идеальным – лопнут, раздражая воду ядовитым соком.

Дыра в пространстве зашевелилась, обрастая объемом. Руки отростками щупалец выискивали на холодном брезенте напоминание о табаке; вытянувшись в дальний угол палатки, где выветрился запах курева, смиренно вернулись ни с чем. Кокон из одеял взорвался, высвободив на свободу содержимое, что давно не спало, лишь притворялось спящим. Когда ему удалось, оставшись не до конца одиноким, застать заледеневший рассвет, рана во рту распухла. Работая подобно шахтёру, он продолжал ее раскапывать. Из той же палатки выбрались ещё двое: высокий и бородатый. Высокий потянулся, показав острые кости ребер. Босиком прошёлся по лагерной саже: минуя палатки поменьше и побольше. За ним не вовремя оставался в воздухе пар, следуя на территорию, окружённую медвежьими следами. Имитируя рыбу обнаженный нырнул в сугроб. К тому времени как отлип от воздушной гимнастики взгляд, лишенный лица Бородатый уже ушел. Наверное есть. Пахло от него чуть хуже, чем от еды. Должно быть, внутри гнило все, что годами копилось молчанием, без шанса вылезти через рот. Туда могла влезть только пища. Пусть ответ куда проще в другой день - все же он никогда не был так внимателен, как сегодня. Пытаясь ухватить дыхание наступающей грозы он оставался северным ветром. Главное – решил он – чтоб в черно-белом рисунке не возникло лоснящееся потом в любое время года, исключительно желтое лицо командира. Но оно появляется – прямо перед ним. Улыбчивый капитан - похожий на статую пухлого китайского старичка - приветствует его растянутым:

– Дове-е-есок. – Рот растягивается невозможно сильно. Второй рот, с ранкой, пытается копировать этот жест, и тот, сторонний, расстроено качает головой. – Не завтракаем?

– Есть не хочет.

Старшой скрывает за прищуром отсутствие глаз.

– Кто не хочет?

Руки обняли извечно полупустой желудок:

– Он не хочет.

Капитан засмеялся, покачал рукой на ветру и удалился вслед за запахом бородатого. Кристальный воздух раздражал нос; скоро занятие дыханием ему надоело, и он продолжил вынюхивать сигарету. Жевать табак, подражая капитану и тем, кому подражал капитан, он не любил. Сигареты же, которые шутливо обмакивали в сахар солдаты, считая их и без того женскими, позволяли - не без рисков и стыдливого удовольствия - дожить до вечера. Хотя рассвет настойчиво сжигал небо и в тот момент, когда капитан, наев бездонный желудок, показался из-за брезента. Поляна обрастала несвежим мясом. Некоторые притворились травой, снегом – на выбор из трёх – и ему во рту было достаточно пусто, чтоб сказать: это глупо - кто же на свете поверит, что мох бывает настолько зеленым, к тому же - зимой.

– И что ты имеешь в виду? – Заурчали мох, мясо и живот капитана одновременно. Он ощутил себя отличным от их изумрудных одежд, и, пользуясь общим шумом, скинул с себя сперва шинель, потом - камуфляж, кожу, раскидал кости по округе, закопал органы и стал тем, кем проснулся. Но гул неумолимо продолжал бить по ушам.

– Стой-те, а он ведь прав. –Вынырнув из снега залепетал Высокий. Его мокрые жабры обливало холодным светом, они терпеливо искрились влагой. – Какая ж это маскировка.

И тогда солдаты, задерживая дневной план, по приказу стали сшивать снег. Командир – голова похожа на тряпичную куклу – его осмотрел, возвращая на место все то, что принесенный растерял.

– Довесочек! Ну и молодец! Награжу.

По подсчётам, наград должно было быть около семидесяти. Пока что он не получил ни одной. Это дело смерти. Посмертно наградят каждого, и достаточно готовых к походу десяти солдат, и его. Поставленная задача должна была появиться в голове сама собой. Он решил идти на запах. Всем точно хотелось курить, а табак рос на деревьях.

Став ищейкой и рассекая мокрым носом ветки деревьев, он прыгал сквозь овраги дикой ланью и затихал камнем, узнавая вдалеке силуэты незнакомых букв. Став частью леса, он слышал трепет сухих веток и ощущал - так же явно, как рану под губой - боль земли от тяжёлых сапогов. Ноги в снегу тонули, стоило задержаться на мгновение. Ветер подгонял и бил в оголенные щеки хлыстом, вкус которого беспризорникам знаком с рождения. А там, за легким туманом, прижимаясь к костру, кучкой курили пришлые. Чем ближе он подбирался к ним корнями – чем лучше чувствовал дуплом табак – тем сильнее раздражался его желудок. Редкое, забытое чувство предвещающее ужас скатилось комом по горлу и выпало в дыре между ребер. Резко выдохнул, прижавши ствол к плечу. И пуля разрезала густой воздух. Она, поколебавшись секунду в воздухе, застряла в плече чужого. Раненый цербер разом оглянулся, его дымчатые лица таяли. Во рту больно кольнуло, язык ощутил привкус крови и ослабели пальцы. На блаженных лицах нарисовалось «убить». Необходимо исполнить приказ, не зависящий от того, насколько они стеснялись пуль – нерешительно вглядываясь в конечности и даже не подозревая, что он теперь - всё. Раздался звук, похожий на крик ребенка. Только через несколько секунд тело осознало, что-то выли пальцы, не сумевших вовремя взвести курок. Ружьё намерилось въесться в сердце, умоляло выстрелить ещё раз. Лес его усыновил и эхо разносило гарь его работы. Чтоб не подвести их, он продолжал стрелять.

Скоро огонь потух - а вместе с ним солнце поднялось выше, и местами ещё чистый снег заблестел. Кровь спеклась и растопила серые лужи дебрей. Выбравшись из глубины сеней, он перестал быть пасынком ружья и леса, став снова совсем голым перед обжигающей пустотой. В ней валялись, вывернувшись наизнанку, тела. Дрожащие щупальца добирались до карманов. Они брезговали, а он повторял «нужно», сильнее хватаясь зубами за слизистую. Нащупав внутри ещё полный портсигар, он удивился непривычной наполненности.

– Вам оставить прикурить? – Спросил он у трупов. Трупы потянули к нему руки и он оставил для них ровно четыре сигареты.

Для него ничего, кроме детского дома в пожарном утре, не существовало. Других стран - других людей и отличий между ними. Только Старшой объяснил ему, что у каждого есть имя, а фамилия всем – война. Это открытие и было ненавистью. Он никогда не хотел бы узнавать о сигаретах и медалях за курение. Ранка продолжала болеть, неприятно напоминая о необязательной нужде ее ковырять. Так же, как и убить не отличалось в своей значимости - эмоциональной и смысловой - от приема пищи. Лагерь, что близился, не добавлял шагам силы. Там сияли, размывшись за горизонт, фонарики; навешенные на ветки люди играли с собаками: кидали им огромные куски мяса и хохотали. Мясо принадлежало пришедшим, и радость чудилась оправданной. Незаметно оказалось, что уже темно.

– К костру, тебя к костру. – Они тянули к нему зажигалки и от нечего делать, он закурил. Сигарет уменьшилось. Он скользнул вперед, чтоб больше ничего не потерять, и оказался среди серьезной стены людей.

– А-а-а, садись, довесок. – Капитан указал перед собой. Подражая ещё одному солдату, он сел в костер. – Ты смотри, как замерз.

– Нормально.

Опустив голову вниз, щенок обнаружил, что пальцы у него не двигаются. Он сунул их в огонь, пока не стало пахнуть жаренным.

– Маленькое у тебя ружье. – Он надавил на его голову единственным пальцем и продолжал улыбаться. – А уже - герой.

– Маленькое. – Согласился он. – Выдайте больше – Добавил второй он.

Вокруг шумели, что не позволяло ему оставаться рассеянным: ходили и разговаривали. Иногда разговаривали с ним. Особенно тогда, когда видели, что он занят. Отвлекали его от созерцания бледнеющего пейзажа конечности. Подходили и задавали те же вопросы. Например, как его зовут и откуда он родом. Имен много, выбрать себе одно сложно, да и капитан этого не хотел. А степь ещё больше, чем все имена, написанные на расколе истории, и в ней искать себе места не стоит. Людям она не принадлежит. Другой он отвечал просто: не знаю, и возвращался к делам. Неудобнее всего оказывались вопросы о женщинах. Он тогда прятал лицо в снег и ждал, пока солдаты уйдут. Но они никогда не уходили: ждали, пока малец задохнётся и смеялись. Потом таскали его за собой, учили командам вроде «принеси», и он приносил, потому что частью своей собачьей осознавал надобность. Не сегодня, так завтра – говорили солдаты, и затихали, когда он протягивал им в руки палки или камни. Бесполезность сводилась исключительно к самому осознанию. А если делать это так, как стреляет ружье – машинально – то и не появлялась ни одного сомнения в необходимости действия.

Он забрался в овраг, где сахарные сны шептала сажа и нашел там спальный мешок, из которого вытряхнул кости. И там же, неуютно поежившись в холоде незнакомого тела, уснул. Оно не до конца ему подходило: было большим и сквозило из колена, но хорошо напоминало то, каким владело окружение.