Зимняя сказка

Зима выдалась слишком холодная, даже для сибирских вечно заснеженных городов. Если в Иркутске, до которого ехать тридцать километров, с питанием и электроэнергией все было в порядке, то областные города по-тихоньку начали шуршать тревожными слухами. И в них для детского уха бфло важно только одно: больше никакой школы.

Илья рассматривал снежинки, прилипшие к окну. Оглядываясь, чтоб убедиться в своем одиночестве, он дышал теплым воздухом на стекло и рисовал на нем то, за что мама его бы прибила. Время тянулось мучительно медленно и в этом развлечении.

А ожидание всегда немного пересолено. Чтобы не устать от его вкуса, он часто бегал на кухню: проверить время, взять конфету. И, натыкаясь на отца за книгой, всегда виновато опускал голову. Его учили быть терпеливым, но как это - есть ложками соленые мечты, при том в среду, во время урока математики - и оставаться спокойным? После третьего такого крестового похода отец оглянулся, подмигнул Илье, и наконец-то поднялся с дивана. Хоть Евгений и был достаточно слаженным и сильным, подъем давался ему  по-театральному тяжело. Он хрипел, придерживался за поясницу, а уже через секунду бодро шагал в сторону домашнего телефона. Его актерство смешило Илью. И было определенно тем, что делало его папу самым особенным человеком на земле.

– Здаров, Лех. – Зычно проговорил Евгений Анатольевич в трубку. – Че там твой? Отпускаешь?

Илья не слышал голоса Алексея, отца Стаса - соседа и по совместительству лучшего друга. Но он очень хотел бы знать, что Стас доделал все домашние задания. Вот в воображении открываются губы, звучит далекое "да". И какк обычно это бывает, взрослые сначала говорят про отвратительную погоду, потом про отвратительную связь. Перезваниваются несколько раз, когда достаточно было бы одного слова.

– Одевайся, проверишь. Нет - так ещё посидишь. – Устало повесив телефон, сказал Евгений.

Илья второй части не услышал из своей комнаты. Он уже натягивал на себя все самое теплое, ведь наверняка знал, что если мама увидит его легко одетым, то гулять он больше не пойдет. А ещё он знал, что хочет остаться на улице как можно дольше, а для этого и существует огромные дутые штаны, в которых не всегда удобно, шапка с помпонами, которая тщательно закрывает уши и три пары носков.

– Я пошел! – Крикнул Илья, запирая за собой дверь.

Саночки стояли в коридоре: деревянные, с острыми лезвиями, похожими на ножи, которыми мама готовит обед. В соседней квартире как раз пахло супом. Илья снова открыл дверь и крикнул:

– Скажи маме, чтоб сделала суп!

– Гороховый?

– Да!

И теперь, держа санки рядом с собой, Илья спускался этажами. Стас уже ждал его на лестничной клетке, по уши закутанный. Родители всегда наряжали его так. Все же, Стас был младше на год - ему только недавно исполнилось девять. Когда Илье было девять его тоже по-разному кутали.

Железные двери подъезда громыхнули за спиной, и тут же мороз бессовестно укусил за щеки. Белый пейзаж, испорченный только слякотными тропинками из подъезда, резал глаза. Изо рта мальчиков клубился пар. Они всегда помнили, что следует делать с детским восхищением, и, толкая друг друга, бежали к самой большой горке, которую только видели. Ноги тонули в пейзаже, поднимать их было сложно, но вперед гнало чувство приключения, свойственное всем мальчиком в их возрасте. Оно росло, нависая над их физическими предрасположенностями, и побуждало преодолевать себя, путаясь в веревке от санок. Они останавливались только на мгновение, не замораживая взгляд на томном свете из далеких окон соседних домов – и вновь по сугробным холмам, к их личному Эвересту.

Восхождение на "Кубань" - почему-то так прозвали гору старшие ребята со двора - действительно напоминало скалолазный поход. Дышать в обмундировании настоящих лыжников приходилось с трудом. 

– Мы уже идем целую вечность! – Хныкал Стас глухо.

Илья был сосредоточен и ничего не отвечал. Его тянул к себе пик. Когда Кубань была покорена, они с гордым видом рассматривали маленькую детскую площадку внизу. Она была несколько несуразна, и даже смешна, точно сделана для кукол. Илья решительно показал в самый ее центр и произнес:

– Я доеду аж до туда.

– Не доедешь. – Стас шмыгнул носом. – Я дальше буду.

– А вот посмотрим. – Протянул руку мальчик.

Стас ответил отчаянным рукопожатием, ни секунды не мешкая. И, сев на свои санки, собрав в кулак веревку, несколько раз толкнулся на месте. Отставать Илья не хотел, он проделал все тоже самое со скоростью своего опыта и приложил максимум усилий, чтоб себя сдвинуть с места. Стас летел уже далеко впереди, и под ним рассекался снег, на котором оставался след из двух полос.

Илья чувствовал, как валится чуть на бок, и не держит управления. В голове не осталось ни одной мысли, они все выветрились потоком кристального чистого воздуха, что в носу превращается в снежинки и щекочет изнутри. Стас был совсем близко, нужно было только вернуть баланс, но лезвия саней на что-то наткнулись, повернулись в сторону и скинули с себя молодого наездника. Илья перевернулся несколько раз, все лицо у него утопилось в снегу, и шапка слетела на бок. Он поднялся, убедился, что Стас с него не смеется, поправил шапку и облизал губы. Стало неутешительно холодно.

– А я говорил!

– Подожди, у меня мозг замерз! – Илья отряхнулся, вернул санки на место и крикнул в добавок: – Кто последний, тот...лох!

Детский смех вернул почти летнее тепло, по крайней мере от холода ближайшие два часа никто умирать не планировал. Страшнее было возвращаться в полной темноте: и не потому, что там кто-то наверняка обитает, а потому что родители по приходу наругают. А ещё очень хотелось супа: когда Илья про него вспомнил, то ли потому что снежок прилетел прямо в живот, то ли потому что носа он уже не чувствовал, пришлось прервать сказочную феерию.

– Поздно уже! – Илья, доказывая свои слова, указал пальцем на темное небо, с которого успокаивающе падали снежинки.

– Поздно. – Согласился Стас, оттягивая свои санки подальше от замёрзших качель. Он грустно смотрел, как они слегка покачиваются и жалел, что до лета ещё целых пол года.

– И холодно. – Илья шмыгнул носом. Стас согласно кивнул и первым направился к дому.

– Приходи ко мне играть. Мама купила журнал со Шреком.

– Ты рассказывал. Завтра приду. – Заверил Илья. – Ужас как холодно.

– И машины возьми.

– Возьму. – Илья кивнул. – И шалаш построим.

– Мама сказала нельзя больше. – Стас вздохнул. – Я в телевизоре видел, как эскимосы дома строят.

– Иглу что-ли? – Илья всмотрелся в дома. Было в них что-то загадочно-сказачное. Неуловимо страшное. В такие дома не хочется заходить. – Света опять нет...

Стас тоже остановился. Голос его был сиплым.

– Там наверное Чучуна спрятался...

– Да какой!...– Илья мгновенно перевел взгляд на друга и отвесил ему подзатыльник. – Идём скорее.

И, хоть Илья делал вид, будто в Чучуну не верил, декоративный вид города его тревожил. Казалось, за тем поворотом ничего не будет: бесконечная таёжная пустошь, где только и слышен, что плачь украденного Чучуной ребенка. Стас сипел под ухом. Снег скрипел под обувью. И не светил ни один фонарь, так что пришлось ориентироваться исключительно на знания о своем районе и ночное зрение. В общем на все то, в чем они оба были плохи. Плутать в начинающуюся метель было страшно, и это подгоняло их, вынуждало вспомнить все знаки у домов, которые и привели их к подъезду.

Илья нащупал ключ в кармане. Дверь протяжно прогудела, противным, сухим звуком приглашая внутрь.

– Видишь, никакой Чучуны не существует. – Сказал Илья, топая по ковру у двери.

Стас более вяло подражал другу и, кивнув, поднял голову. Предстояло теперь взобраться наверх. И это обещало быть куда сложнее, чем Кубань. Темная лестница казалась самым настоящим кошмаром, наверху которой обитают только убийцы и преступные группировки из телевизора. Несмотря на это, Илья посчитал своим долгом пойти первым. Первые ступени, нащупывать которые приходилось краем ботинка, напоминали желе. Они были неустойчивыми, и оступиться, покатиться вниз - было проще простого. Стас медленно плелся позади, держась за стену ладонью в мокрой перчатке.

– Все, это твой этаж. – Сообщил Илья.

– А ты дойдешь сам? – Шепотом спрашивал Стас.

– Конечно дойду. Я же не девчонка.

Стас кивнул, хоть в темноте этого видно не было. Обменявшись рукопожатиями, Илья выдвинулся на последний рывок: один пролет и он будет дома. Вероятно, там уже стоят свечки и остывает суп. Сердце отстукивало в ушах, и Илья почти перешёл на бег, забыв про осторожность. Санки скользнули по ступеням, раздался эхом скрип, он дрогнул, ускорился и – упал. Поднялся резво; обдирая штаны, ворвался в пространство шестого этажа, где было иллюзорно безопасно. Дверь в его квартиру была открыта.

Мальчик оставил санки у стены. Осторожно, забыв о спешке, он заглянул в темный коридор. Оттуда не доносилось ни звука. Внутри пахло пустой, звенящей сыростью. В ней становилось одиноко, и намного холоднее чем на улице. Илья неуверенно ступил внутрь, закрылся и попытался включить свет. Электричества все ещё не было.

– Мам? Пап? Я дома! – Негромко сказал он. Никто не отозвался. Тогда Илья снял ботинки, расстегнул куртку и заглянул на кухню.

Только занавески у открытого окна создавали иллюзию жизни в комнате. Мальчик поежился, закрыл его и заметил отцовские сигареты на столешнице. Будто он собирался пойти покурить, но что-то его остановило. Илья посмотрел на улицу. Тихое, безлюдное пространство ждало. Оно дышало. Приглашало, наверное, замёрзнуть. А может, Евгения Анатольевича остановил кто-то. От этой мысли у Ильи все внутри неприятно сжалось, застыло в окаменелом ужасе. Он быстро закрыл занавеску и ещё раз проверил свет.

Ни в его комнате, ни в родительской никого не было. Слезы медленно подступали к горлу. Вспомнились и истории Стаса, и программа "Криминальная Россия", которую иногда смотрел его отец, и голод от прогулки. Илья снял верхнюю одежду только у себя в комнате, твердо решив, что это - его крепость. Там же он включил фонарик, который оставил на столе так, чтоб не бояться оставаться самому. Больше всего пугало то, что метель становилась все яростнее, под ее напором задувало с окон и трещало в стенах. Он взял одеяло, укутался в него так крепко, как только мог, и закрыл глаза. Пока Илья отгонял истории с плохим концом, особенно те, где родители его бросили или где их съела сибирская чаща, потихоньку находила сонливость. В тенях водились, конечно, черти и бабушкины сказки, но они никак не могли прорваться за барьер его одеяла.

Когда мальчик уже почти заснул, то есть успокоился максимально для того, чтоб дыхание стало ровным, послышался шорох извне. На границе сна с реальностью, в пространстве, где реальности как таковой нет, шорох этот принадлежал несомненно чудовищам. И Илья вскочил, затаился в тишине. Через секунду в коридоре мелькнул свет. А как всем известно, монстры света боятся. Так что это почти наверняка были мама с папой.

Он неуверенно сжал одеяло вокруг шеи, что оно стало похоже на плащ, и, таща его за собой, выглянул за дверь. Илья пригляделся. Это все ещё мог быть симулякр, использовавший образ его отца, чтоб обманом съесть. Стоило сохранять осторожность. Как только Евгений немного нервно повернулся и его словно немного постаревшее лицо возможно было разглядеть, сомнений в том, что это именно его папа не осталось.

– Привет...– Подал голос Илья. Отец дергнулся и как-то пусто смотрел в сторону сына. – А где мама?

Он не ответил. Тогда, поколебавшись, Илья скинул свой геройский плащ и пришел через порог комнаты. Шаги его были тихими, словно неопытными.

– Пап?

Говорить громко не хотелось. Будто это привлекло бы то, что живет там, на улице.

– Завтра поговорим. – Ответил он, достав документы из верхней полки шкафа.

Неосознанный ужас заставил Илью остаться на месте. Из открытой двери веело морозом и по рукам поднимались мурашки. В жёлтом свете коридорной лампы кружась, падали разные бумаги.

– Ты куда?

Хотя Илья и понимал, что спрашивать ничего не стоит, молчать ему было ещё сложнее. Куда бы отец ни собирался, Илья понимал, что происходит что-то плохое. И это плохое связано с мамой.

– В больницу. – Наконец ответил Евгений Анатольевич. Он выдохнул в воздух всю тревогу и боль, а она мгновенно заползла в Илью, поднимая в нем не успокоившиеся слезы. – К маме.

– Я хочу с тобой.

– Нет, ты пойдешь к Стасу.

Сквозь сжатые зубы Евгений перенимал острое беспокойство сына. Они обменивались тяжестью, создавали ее ненарочно, недомолвками, и закапывали себя ещё живьем.

– С мамой все будет хорошо?

– Мы поговорим об этом завтра, Илья. Ты в пижаме?

Только сейчас мужчина посмотрел на сына достаточно долго, чтоб заметить его перепуганный взгляд. Под этим пристальным осмотром отца Илья и сам пожелал скрыться.

Они молчали, спускаясь по лестнице. Молча расставались, под слишком сочувственный взгляд Алексея и обещание отца вернуться завтра.

На кухне горел свет. Тетя Лена сидела у окна, на зеленой, осыпающейся лаком табуретке. Она курила сигареты, такие же, как отец Ильи. На всю кухню пахло ими и заветренным картофельным пюре.

– Кушать будешь? – Спросила тетя Лена.

Илья помотал головой, прижав к себе игрушку кота Фреда, которую взял с собой. Его тошнило только от одного запаха еды, и он попросился в туалет. Живот болел зря, ничего не выходило, сколько бы он ни сидел. Но его все равно никто не ждал. Только тихо доносились разговоры из-за закрытых дверей.

Илья хотел заснуть где-нибудь, где наутро его не найдут, чтоб не будить Стаса, но стоило зайти в комнату, как Стас мгновенно подвинулся, уступив место на своей кровати. Прислушиваясь к разговорам за стенкой и метели за окном, мальчики рассматривали блики на натяжном потолке. Сон навеялся сам собой, подступил к горлу и застрял.

Просыпаться не хотелось. В будущем дне чувствовалась угроза. Она была осязаемой, и витала в воздухе, искушая на бесконечную слепоту. Но сны вытесняли его: образы становились излишне громкими, глобально изуродованными. Илья осторожно приоткрыл глаз, ожидая, что если он не видит зла, то оно тоже его не заметит. Свет за окном растворял мысли, и через десять минут Илья не помнил ни о монстрах, съедающих его мать за поворотами бесконечных домов, ни о живущих в канализациях копиях его отца. Он помнил только само липкое чувство кошмара, с которым теперь и выходил к родителям Стаса.

– Доброе утро! – Наигранно улыбнулась тетя Лена, прекратив стучать тарелками.

– Скорее день. Садись, как раз обед.

– Папа не приходил?

– Скоро придет. – Пообещала ему женщина.

– Ты во сне кричал. – Неразборчиво произнес Стас, уплетая гречку. – Что снилось?

– Что-то плохое. – Илья пожал плечами. – Не выспался совсем.

Елена и Алексей переглянулись. Илью это раздражало. Он бы высказал им все. Что они, например, не обязаны строить из себя хороших и принимающих людей, если им это не нравится. Или что плести секреты за его спиной тоже не обязательно. И что папа за ним обязательно вернётся. Вся эта злость раздражалась о стенки желудка, вызывая новую боль.  От нее хотелось стыдливо плакать. Но больше от того, что все знают то, чего не знает он.

До вечера Илья отказывался играть. Ссылался на то, что отец непременно его заберёт уже совсем скоро. Но и эту ночь он засыпал со Стасом. В этот раз в разговоре удалось выловить свое имя, и имя мамы. Но су ускользала.

– О чем они шепчутся? – Илья повернулся к Стасу лицом и стал разглядывать его волосы. Стас не повернулся следом. Хотя ясно было, что он не спит.

Только на следущий день, ближе к ужину, в дверь позвонили. Илья сразу бросил журналы Стаса, выбежал за дверь, и, встретив отца, стал обуваться.

– Спасибо, Леш, Лен.

Голос его был уставший. В нем не слышалось ничего, кроме, разве что, привычной для взрослых усталости. Но была она не связной, словно такой же сонной, как последние дни, проведенные у Кислевских.

– Обращайся. – Алексей похлопал Илью по плечу. То же самое сделал и отец, уже на кухне, дома.

Правда домом там больше не пахло. Исчез запах духов мамы, поддельный порядок, оставшись законсервированным с той ночи, не внушал доверия. Кто-то будто вытянул из квартиры что-то очень важное. А потом Илья понял что именно.

– Мамы больше нет. – Сказал отец.

Он смотрел на Илью сухими, мертвыми глазами и даже не ждал реакции. Он, наверное, выплакался уже. И, наверное, не ждал, что Илья в свои десять лет поймет, что мамы больше нет - означало ее смерть. Но Илья понял. Только вглядывался в коридор, надеясь увидеть там ее силуэт. Лучше бы их всех разом съела таежная мгла. Или занесло метелью. Всех разом.

– Она сломала ногу, когда шла домой. Там и замерзла. – Добавил он. Но Илья не слушал.

Метель никуда не исчезала, она продолжалась с ночи января до апрельской оттепели. Сперва были документы, бумажки - из-за которых папы почти не было дома, и Илья часто обнаруживал себя в обьятиях Стаса, почему-то среди ночи, и обязательно в слезах. Разговоры о снах заканчивались бессонными попытками вернуть хорошее настроение. Даже постройкой шалаша. А днем – если выдавалось особенно безоблачное время – созданием настоящего иглу. Потом –  похороны, которые Илье запомнились рыдающими бабушками и суровым лицом отца. Чувство тошноты преследовало Илью все то время, что незнакомые ему люди нахваливали его маму. Он считал, что она была не всегда такой доброй, какой ее описывали. Она, конечно, никогда не была самой красивой, особенно если устала. И иногда говорила плохие слова. Но стоя на укрытом снегом кладбище и глядя на ее портрет, где глаза горели огнем жизни, он знал, что она была его мамой, а значит - самым лучшим человеком на земле. У нее был лучший в мире гороховый суп и самые уютные объятия. А тут, на портрете, она ещё жива, и ей, наверное, тоже очень холодно, особенно потому, что ее хоронили в платье. Все вокруг были одеты тепло: с шапками и перчатками. А она мёрзла. На следующий день, пока отец пил с дедушкой, а бабушка обхаживали тетю, Илья взял из дома плед, который принес маме. Он укутал им надгробие, чтоб ей спалось чуточку лучше. Мама всегда делала так для него.

Даже после похорон, когда отец обещал, что постарается проводить больше времени с сыном, нашлись более важные дела. Просто иногда появлялся вкусный суп или просмотр телевизора. И все это, как и зимнее солнце, грело не слишком сильно. Скорее создавало иллюзию тепла. Больше служило для смены дня и ночи. Отец пил, потому что пили все. Потом уходил, оставляя только ужин. Он пропадал на работе и у друзей, а Илья старался не появляться дома так долго, как только мог. Например, оставался в школе на дополнительных, пытаясь доказать учителям, что он справится и без из помощи, а тем более - поддержки. Лояльность всех вокруг раздражала, выводила из себя. Они все - то есть учителя, родственники, соседи - закрывали глаза. Оправдывали его крики, жестокость и прогулы "сложной семейной ситуацией". Илья ведь знал, что ему все можно. Так же как и его отцу почему-то стало можно приходить пьяным или не приходить вовсе. Они фиктивно здоровались по утрам и оба знали, что это место служит теперь только для сна. Отец уходил на работу, так он говорил сыну. Илья уходил в школу, так он объяснял отцу. Где на самом деле им приходилось пропадать - сказать сложно.

Новые места города сквозили одиночеством. В них, грея руки в сигаретном дыму, толпились старшеклассники. У них краснели носы, и они разводили костры. Один из этих костров Илья заметил, пока медленно двигался в магазин, где знал наизусть уже все товары и их цены. Ему было все равно кто там теплится. Они курили и прятали бутылки под ноги. А Илья прятал нос в шарф и стоял рядом с ними, не участвуя в разговорах. Ему предлагали что-то, а он делал себя немым и глухим в их глазах. Включалась музыка. К ней, тоскливой, иностранной, незнакомой, он не был так же равнодушен. Тоска, она везде одинакова. Возвращаясь компанией на окраины, Илья шел позади. Он всматривался в снег, стараясь увидеть там, может, намек на смерть. Как ведь такое могло случиться, думал он, вытирая нос от соплей, чтоб замерзнуть насмерть. Неосторожно поскользнуться, удариться и больше никогда не подняться. Илье бы самому замёрзнуть - вот только никто не укроет его могилу. Он оттенялся этими мыслями от остальных. Это стало в будущем визитной карточкой Ильи - в том далеком будущем, до которого сейчас, кажется, не дожить. Ребята говорили: посмотрите, какой серьезный. Говорили: только гляньте, он вообще не разговаривает. Да их и не было будто вовсе. Они не выгоняли Илью, это Илья выгонял их оттуда, где никогда не наступала весна, где не было школы, и метель продолжала стучать в ушах.