Эротика

Когда в середине марта выпал снег, списать это можно было на ряд причин: северные ветра, гористая местность, проблемы с экологией. Можно было сказать, будто этот снег обязан был лечь на улицы, перекрыть движение на сутки и запереть горожан в своих неуютных кондоминиумах ради чего-то высшего.

Сквозь форточки прорывался болезненный гул метели. Ее холодные пальцы морозили пол, а батареи едва справлялись под настойчивой просьбой согреться. К подоконнику подходить было совсем опасно: там рождалась ледяную скорбь поздней зимы. Да и что Она там не видела? Исчезнувшие в сером тумане окна соседних домов по-прежнему горели. Скрипучие качели тонула и задыхалась в порывах вьюги. Изморозью покрывался железный знак «стоп». Горизонт изучен, а что там дальше - не разглядишь.

Когда в середине марта выпал снег, Она и тогда не стала переодевать широких шорт. Ее босые носочки плавно ступали по скрипучим половицам к кухне, где, налив себе воды из-под крана, Она села за столом. Ей не очень хотелось чая: его терпкий вкус раздражал воспаленное горло. Утром или вчера - это не совсем важно, поскольку в снегопад не существует времени - звонила мама. Спрашивала о самочувствии. А Она все обещала, что обязательно начнет лечиться, хотя любые попытки к этому пресекались искаженным восприятием самой болезни.

Острое колено холодом уперлось в щеку. Сопли из носа текли к обветренным губам - и она тихо шмыгнула, ведь подниматься за салфеткой ей совсем не хотелось. Вода, замерзающая в околевших ладонях, становилась соленой. И скоро этот привкус стал раздражать ей желудок. Она глянула на тарелку блинов, накрытых пищевой плёнкой и безразлично потянулась за старой книгой. Называлась она как-то глупо и вычурно, и имя с фамилией на обложке звучали по-японски. Руки поглаживали мягкий переплёт, ногти слегка царапали изображенные на лицевой стороне иероглифы. Когда книгу открываешь - и желтые, слегка сальные страницы теряются между фаланг - чувствуется приглушенный, но смешанный запах духов. Пудровый аромат ванили едва различим на фоне цитрусовых с нотками сандала и дерева. Она знала, что все эти запахи принадлежат разным людям. Сердце небрежно сжималось каждый раз, как мелькали разноцветные фонарики текстовыделитлей. Подушечки уже давно не пачкались в синей и черной ручке, но она все равно старалась не касаться расписанных разными почерками строк. Она остановилась на середине книги и прислушалась к снегу. Он продолжал кружить и проситься в ее маленькую квартирку. Пустить бы его - пускай тает здесь, если ему так хочется. На холод ей давно стало все равно. Так же как и на то, что происходит с ее книгами. Она разрешала их читать кому угодно, и если надо было - пусть помечают, пишут свои мысли на застаревшей бумаге. От этого изначальный текст затирался, и идея сбивалась незнакомой эмоцией, оно было к лучшему. У нее разных книг было много, да и кроме как в ее доме их вряд ли где найдешь - когда на весь город был один книжный магазин. Она сама редко перечитывала литературу, а если и делала это - то без особой любви к самому носителю информации. Ей не жалко. Дело привычки. Знакомые прежде запахи со скоротечностью времени затирались. И все, что сопутствовало чтению, превращалось в калейдоскоп несуразных цитат да неприятных зрению рисунков. Она думала так: бумага она по сути своей остается бумагой: испорченной или нет. И в той же самой мере не было ничего важнее самого слова, изначально сказанного. Хотя когда это случилось с ней впервые - стоял точно такой же суровый, нарочито изувеченный день - она расстроилась. Один из друзей, что отложил почитать классику, вернул ее гордо почему-то заявив, что оставил в книге свой след. «Мне неприятно, это же все-таки моя вещь» - сказала она. «Все так делают, да и ты сама предложила почитать» - пожал плечами В. А поскольку он был ее первым другом, объясняться перед ним было очень боязно. Обвинить В. в том, что считается нормой было бы просто по-скотски, и она, конечно, тоже виновата, но меры, конечно, были приняты. Это тогда, несколько лет назад, она пыталась, чтоб ее поняли. Мол, в книжках эти - единственных в своем роде - не обязательно оставлять автографы. Можно их просто читать. Можно о них потом поговорить - литература это дело уважает. В конце концов, можно выписать на листочке, если очень хочется. Она бы потом этот листочек выкинула и все было бы как прежде. Отвечая кивком или снисходительной улыбкой гости уходили запирая дверь с той стороны, поскольку собственных ключей у нее не водилось. Да Ей не очень нужно было на улицу, но тогда - особенно в зябкие вечера - ее тошнило тревожным послевкусием дня, которое в компании чувствуется меньше. Она не помнила, в какой момент ее тело покинула живость желания вести диалоги о Достоевском, Рембо, Гамсуне, Вулф. Где-то в то время мама посоветовала пить ей определенные таблетки - сейчас она смотрела на все ещё полную пачку и пепелила разворот, где сиял зачеркнутый наискось текст. Пожалуй, хронический упадок сил и насморк как раз и были сублимированными продуктами из бурлящего в костре эмоций ее хрупкого желания понимания. Это уже было и не совсем важно - пока у нее оставались сигареты.

Метель что-то у нее требовала, возможно прикурить. Требовала при том так яростно и серьезно, что отказать ей возможности не предоставлялось. К окнам она подходить не хотела и, мысленно извинившись, потушила сигарету об обложку. Выдохнув, она вернулась в комнату: все так же, как пришла - на носочках. Кровать ее стояла у макулатурных гор. Они высились, угрожая упасть на нее во сне и раздавить своей тяжестью. Ладно - думала она, снова затягиваясь - это не очень важно. И, сонно завернувшись в плед, она ограждала себя от той глубокой телесности, в которой вынуждена была провести бесконечно долгий мартовский снегопад.