Сельд под шубой

Всё началось с того, что я решил жениться.

Не то чтобы это было спонтанное решение — просто Наташа сказала: «Или мы расписываемся, или я ухожу к Виталику из отдела логистики, у него «Шкода» и он умеет менять колёса». А у меня даже «Шкоды» не было, была только «шестёрка» с пробегом, на которой я поменял всё, включая совесть, когда продавал её потом соседу.

Но Наташа, это отдельная песня. Наташа работала в бухгалтерии и видела мир через цифры. Она знала, сколько стоит счастье, потому что каждую последню пятницу месяца считала его в ведомости на зарплату. И счастье у неё всегда выходило меньше, чем хотелось, но больше, чем у других, что вполне устраивало её бухгалтерскую душу.

— Свадьба будет, — объявила она за ужином, когда я доедал макароны по-флотски, которые она называла «спагетти болоньезе», потому что слово «флот» ассоциировалось у неё с матросами, а матросы с нестабильностью. — Тридцать человек. В «Колхиде». С фуршетом и танцами до утра.

— А можно без фуршета? — спросил я, потому что слово «фуршет» означало для меня толпу незнакомых людей, которые будут жрать мою еду и обсуждать, как я неудачно пошутил про тёщу.

— Нельзя, — отрезала Наташа. — У нас мама уже заказала торт. Три яруса. С ангелочками.

— Ангелочки на торте это как?

— Это символ чистоты. — Она посмотрела на меня так, будто я уже осквернил всю чистоту, просто задав этот вопрос.

Я вздохнул и полез в холодильник за пивом. В холодильнике пива не было, зато была селёдка. Целая, неразделанная, с головой и взглядом, полным укора.

— А селёдка зачем? — спросил я.

— Это на закуску. Мама сказала, без селёдки под шубой свадьба не свадьба.

— Мама вообще много чего говорит. Например, что я никчёмный и без тебя пропаду.

— И правильно говорит. — Наташа захлопнула холодильник. — Пропадёшь. Ты даже селёдку чистить не умеешь.

— Умею.

— Покажи.

Я достал селёдку. Положил на разделочную доску. Посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. Мы смотрели друг на друга минуты две, и за это время я понял, что наши отношения с Наташей это как чистка селёдки: вроде бы надо, но с чего начать — непонятно, и нож скользкий, и руки в жиру, и в конце всё равно останутся кости, которые надо куда-то девать.

— Ладно, — сказал я. — Зови Виталика.

— Какого Виталика?

— Из логистики. Пусть он тебе селёдку чистит и колёса меняет. А я пошёл.

Я надел куртку и вышел в ночь. За спиной хлопнула дверь, и в этом хлопке мне послышалось что-то окончательное. Как крышка гроба, только дешевле, потому что дверь была китайская, из пустотелого дерматина.

---

В баре «Шторм» пахло рыбой и безысходностью.

Бармен Лёня, похожий на старого морского волка, которого волна вынесла на берег и забыла забрать обратно, натирал стакан и смотрел телевизор, где показывали что-то про экономику.

— Свободно? — спросил я, садясь за стойку.

— Для тебя всегда, — кивнул Лёня. — Ты чего такой? Жениться решил?

— Уже решил не жениться.

— Это хорошо. Женитьба — как консервы: открыл, а назад не закатаешь.

Я заказал сто грамм и селёдку. Лёня посмотрел на меня с уважением.

— Сельдь — правильная рыба, — сказал он, доставая из холодильника тарелку. — Она простая. Не то что сёмга — та вся из себя королева, а по факту лосось, которого развели в садке и кормили антибиотиками. А селёдка — честная. Жила в море, ела планктон, не строила из себя.

— И под шубой её хорошо, — добавил я.

— Под шубой — да. — Лёня поставил передо мной рюмку и тарелку с кусочками филе, посыпанными луком. — Под шубой любая рыба лучше. Потому что шуба скрывает недостатки. Как у женщин.

— У женщин тоже шуба?

— У женщин — норка. Там другой принцип. Норка не скрывает недостатки, норка намекает на достаток.

Мы выпили. Селёдка была хороша. Солёная, жирная, с картошечкой, которую Лёня нарезал крупными дольками и посыпал укропом.

— А Виталик из логистики — он кто? — спросил Лёня, будто читал мои мысли.

— Не знаю. Человек со «Шкодой».

— «Шкода» — это не машина, это диагноз, — изрёк Лёня. — У кого «Шкода», тот ещё не определился, хочет он быть немцем или чехом. Сидит между двух стульев, как селёдка между хлебом и маслом.

— А я вот без машины.

— И правильно. Машина — это ответственность. А селёдка — свобода. Купил, съел, и ни тебе техосмотра, ни страховки.

Я допил и попросил ещё. Лёня налил. В баре было тихо, только телевизор бормотал про курс валют и где-то за стеной гудел холодильник.

— А ты чего один? — спросил я.

— А я всегда один. — Лёня пожал плечами. — Бармен — это такая профессия: ты со всеми, но ни с кем. Как селёдка в банке: вроде бы и не одна, а всё равно тесно.

---

Домой я вернулся за полночь.

Наташа не спала. Сидела на кухне, пила чай и смотрела на селёдку, которая так и лежала на доске, нечищеная, но уже без головы.

— Голова где? — спросил я.

— Коту отдала. — Наташа кивнула на кота, который сидел в углу и с чувством собственного достоинства вылизывался. — Он не виноват, что у нас разлад.

— А у нас разлад?

— Не знаю. — Она посмотрела на меня. — Ты ушёл. Я думала, насовсем.

— Я за селёдкой ходил.

— За какой селёдкой?

Я поставил на стол пакет из «Шторма». В пакете лежала ещё одна селёдка, которую Лёня дал с собой — «на дорожку, чтоб не забывал, где настоящая правда».

Наташа заглянула в пакет. Потом на меня. Потом на кота, который уже закончил вылизываться и теперь смотрел на селёдку голодными глазами.

— Ты дурак, — сказала она.

— Знаю.

— Я тоже дура.

— Это почему?

— А потому что люблю тебя. Хотя ты даже селёдку почистить не можешь.

— Могу. Просто не хочу без тебя.

Наташа встала, подошла, обняла. От неё пахло чаем и чем-то домашним, таким, отчего внутри всё переворачивается и хочется никогда не уходить в бар к Лёне.

— Давай без свадьбы, — сказала она в плечо. — Просто распишемся. И посидим дома. С селёдкой.

— А мама?

— Маме скажем, что торт с ангелочками заказан на тридцать человек, а пришло двое. Остальное она съест сама. Она любит сладкое.

Кот мяукнул. То ли одобрял, то ли требовал свою долю селёдки.

Я достал нож, разделочную доску и взял рыбу. Наташа села рядом, положила голову мне на плечо. Мы чистили селёдку вместе, и руки у нас были в жиру, и нож скользил, и кости летели во все стороны, и кот орал благим матом, пытаясь поймать хоть кусочек.

А за окном светало. И где-то в «Шторме» Лёня закрывал бар и думал о том, что у каждой селёдки есть своя шуба. У одной — норка, у другой — просто свёкла с майонезом. Главное, чтоб под шубой было сердце.

Кот всё-таки спёр хвост. Но мы сделали вид, что не заметили. Потому что в конце концов неважно, кто утащил хвост. Важно, кто остался за столом.