Криптид. II

Колеса безбожно гремят, раскидывая сибирские камни по дороге и вздымая снежную пыль на манер взбитых, неспокойных морских волн, что несут машину вперед на зыбких полупрозрачных гребнях. Все испытания маршрута подошли к концу, начиная от умопомрачительных расстояний и заканчивая поисками бензина в этой морозной глуши. Сначала мы доехали до Якутска, а теперь двигаемся вниз по Лене до самого конца наземной трассы, к селу Булус. Дальше дорога переходила в автозимник, идущий через реку, но туда ехать мы не собираемся.
До Булуса осталось совсем немного. Мне даже в некоторой степени жаль заканчивать путь — много интересного мы засняли за эти дни, столько красивейших видов довелось лицезреть… Сверх того, я уже попривык жить автомобильным принципом, и меня тяготила грядущая смена обстановки, как будто я уже пустил корни в кресло атомобиля.
Хочу поделится одним околофилософским рассуждением с простенькой моралью, пришедшим ко мне во время поездки.
Когда наша машина остановилась на середине расположившейся посреди двух гор трассы, все вышли размяться и перекусить, но я отошел от всей компании, желая полюбоваться местными пейзажами. Свесив ноги со скалистого обрыва, я расслабленно оглядывал реку, что текла меж горных вершин подобно блестящей голубой змее. Влекомый стремительным потоком разум наткнулся на какую-то грустную мысль. Это не было произнесено внутренним монологом… скорее перед глазами разразилась картинка того, что через многие годы от меня и всех моих дел останется лишь пыль, а эта река так и продолжит течь и горы все так же будут уверенно стоять. Мне захотелось остаться на этом склоне навеки, лишь бы не исчезнуть с планеты, не пропасть, уступив свое место будущему поколению. И дело свое по поиску криптидов я тоже захотел бросить. Зачем оно? Эта идея залетела однажды мне в голову и с тех пор обживается там, став занятием жизни. Но какой прок, какой импульс во вселенную отправится, если мелкая группка существ будет вилять по миру ради какой-то понятной лишь им цели?
«Ну правда, — думалось мне, — кому нужны они, эти криптиды? Мне, моей команде да когорте конспирологов в сети…»
Мои бравады о важности криптид-рейнджерства порой и мне самому кажутся пустословием.
Захотелось прямо здесь и сейчас все свернуть.
Однако спустя считанные минуты я уже сидел во внедорожнике с четырьмя другими людьми, обдувался прохладным сибирским воздухом и травил излизанные, наверное, в сотый раз истории из жизни. Я уже не вспоминал ни о горах, ни о реке. Мне попросту было хорошо. Ненапряжно, как любят говорить. Именно в этом и есть счастье праведного дела.
Но на этот раз я не посмею назвать дело «праведным» — мы едем убивать хоть и опасное, но живое существо, — недаром в отношении грохота колес был использован эпитет «безбожный», — дабы затем показать его мертвое тело целому интернету. В эти дни мы кровожаднее энтомологов и злее павловцев.
Я очень надеюсь, что кровь чучуна не действует на психику через экран гаджета, но мы все равно похороним тело этого существа, если вообще выйдет его поймать.

Как уже упомянуто, во внедорожнике нас пятеро. Называть себя и приятелей буду строго псевдонимами, по которым мы известны на ютубе: Гумилев (за рулем) и Пигмей сидят на передних местах; Йорк, Сахар (я) и Куст — на задних. Несменный состав бравых криптид-рейнджеров.
Я давно хотел пояснить историю возникновения наших кличек на канале, но повода для того никак не возникало. Зато только что родилась хорошая возможность реализовать эту задумку на письме:
У меня, видимо, самое простое наименование. Сахаром меня зовут потому, что однажды ночью, пока мы спали в одной палатке с Кустом, я начал очень громко сопеть, приговаривая: «Мне бы с сахаром…» и «Рафинад — не забудьте…» Говорил я эти слова очень громко, с какой-то весьма увлажненной, как отозвался Пигмей, интонацией. Я никогда до этого во сне не разговаривал. Или это просто не замечали. Мой монолог оказался снятым на видео и пущенным на ютуб — за это я и был удостоен своей клички.
Куста мы так обозвали за использование простого фразеологизма «как с куста». Означает он что-то вроде «получить нахаляву». Я уже забыл, как впервые эти слова прозвучали в разговоре с ним, но, по невероятно стихийным законам дружеской компании, посмеяться над ним за вычурность речи мы были должны. Между тем и разговаривает он отнюдь не часто, в кадре появляется раз в полгода, так как работает оператором. Его поведение такое же скрытое и неприметное, как и у любого другого куста.
У Йорка появилась эта кличка из-за любви к «Radiohead». Он самый старший и самый лысеющий в нашей команде, отчего это и показалось нам таким забавным.
Пигмей среди нас самый низкорослый. Тут все сразу ясно
Гумилев потому, что Пигмей одновременно похож на Мандельштама и Пушкина, а главный любитель поэзии среди нашей клики именно Гумилев. Так мы восстанавливали справедливость в рамках коллектива. Вообще, сначала его называли Пушкиным, но после африканской экспедиции к нему прижился именно Гумилев.

— Почти приехали, — сказал Гумилев, поправляя телефон на липучке.
— Где мы собираемся остановиться? — спросил Пигмей, повернувшись лицом к сидящему позади Йорку.
Его чернявые кудри опаздывали за вертлявой головой и веселыми глазами, отчего вечно шевелились и колыхались, как листва дуба в ветреную погоду.
— Я на «Авито» с дядькой из Якутска поговорил, — отвечал Йорк монотонным и размеренным голосом, — он готов дать нам хижину за символические деньги. Все мной упло;чено. Ключ сказал, где, — слова неспешно шли одно за другим.
— И где?
— Сам поищешь, — хрюкнул с улыбочкой Йорк. — Устрою вам развлечение после высадки.
— Ты лучше расскажи мне, как до этой хижины доехать, — вернул дело к сути Гумилев.
Йорк секунду или две помолчал.
— Справедливо, — слегка иным, более хмурым тоном произнес он и выудил из кармана куртки телефон, — сейчас я звякну хозяину и узнаю это…
Мы уже въезжали в Булус. Делать ничего не оставалось, кроме как ждать. Потому, пока Йорк набирал номер, мы остановились у самого въезда и повыходили из машины, дав впервые за два часа крови нормально проциркулировать в телах.
У меня начали неметь ноги, из-за чего я стал странно прихрамывать в неуклюжей походке, но это быстро начало сходить на нет. Йорк в это время слушал телефонные гудки.
— Ну, что там? — с неприкрытым недовольством в голосе спросил Гумилев.
— Не отвечает.
— Отлично. Раньше ты сообразить не мог ему позвонить? Идиот.
— Да с-час он ответит. Подождем немножко.
— Слушай, я, мягко говоря, задрался вести машину, рассчитывал по-быстрому доехать, а потом развалиться где-нибудь и наконец расслабиться. Но нет! — слова Гумилева приобрели напыщенно саркастический тон. — Наш добрый друг все попортит!
— Мужик, ты можешь малость потерпеть? Можно было бы отнестись более снисходительно, я вообще-то из своего кармана платил.
— У нас у всех карман один на пятерых. Пока мы в экспедиции, каждый зарабаты…
— Да-да. Я понимаю.
— Нет. Не перебивай меня и дослушай! Каждый зараба…
Любовь Гумилева к поэзии переткала в любовь к рэпу. Любовь Гумилева к рэпу, в свою очередь, перетекала в пылающее желание самовыражаться на поверхности собственного же тела. Из-за этого спина и руки у него были изрисованы татуировками, а однажды он вообще захотел набить одну на лице. Мы его, благо, быстро отговорили. Присутствует в нашем коллективе как-никак крупица здравомыслия. Прочитав «Человек в картинках», он захотел разогнать на канале легенду, будто криптид поселился у него на спине в виде тату и ночами движется по телу. Какая-то подростковая несуразность прослеживалась в его отношении к татуировкам.
У Гумилева также в ушах стоят тоннели, за которые каждый раз кто-нибудь из наших дергает, чтобы он быстрее утихомирился в моменты, когда начинается «гундёж» (а мы отлично понимали, когда он начинается). Гумилева это раздражает, но способ всегда отлажено работает, хоть зачастую мы делаем это скорее из желания развлечься. В этот раз настала моя очередь пресекать гумилевский гундеж.
Чувствуя наэлектризованный гнев в интонации Гумилева, я тихонько подковылял сзади, просунул указательный палец в тоннель и слабенько дернул.
— Ай! — вскрикнул Гумилев и хлестко шлепнул меня по руке. — Я просил так не делать!
— А ты не гунди! — контрответил я.
Он нахмурено поглядел на меня, затем медленно перевел взгляд на спину Йорка, смотревшего на расположенные в стороне домики и в очередной раз ждущего ответа от телефонных гудков.
Йорк отвел телефон от лица, тыкнул по экрану и повернулся на нас:
— Голяк!
Его лицо побагровело и стало напоминать ланкастерскую розу.
— Что-ж… подождем, — ответил подостывший Гумилев.
Внутри моих ног до сих пор отзывались отголоски неприятных, колких ощущений.
— Тогда делаем привальчик? — вожделенно предложил Пигмей.
— Привал — так привал, — поддержал задумку я.
— Охотники на привале, — дополнил наши идеи Гумилев.
Находившийся ближе всех к машине Куст открыл багажник и достал оттуда одну из термосумок, закрыл и подобрался к капоту машины. Затем расположил сумку на импровизированном столе из передней части внедорожника.
Изнутри сумки мягко раздавался приятный запах пусть уже остывших бутербродов. Еду для нас всегда готовит Йорк — и делает он это бесподобно! На недавней подработке в придорожной столовой он смог сварганить съестного на три дня. Несмотря на то, что питалась команда фактически одними и теми же бутербродами, всегда посреди поездок они ощущались верхом кулинарии. Серьезные испытания криптид-рейнджерства и постоянный дефицит калорий делают человека крайне неприхотливым в выборе еды. Пусти гурмана по сибирской дороге — гурмана не будет.
Все взяли по бутерброду.
Я развернул фольговую обертку своей порции, откусил и начал жевать, всматриваясь в даль, в эту чудесную северную природу. Трапезничали на этот раз мы безмолвно, и спонтанные мысли стали сами через уши и ноздри вместе с чистым, пропитанным натуральной свежестью воздухом проникать в голову.
Величественные горы издалека так напоминали графские развалины с этим сметанным кремом из припорошившего снега и шоколадными подтеками от потемневших деревьев. Солнце, украдкой выбираясь из-за них, щедро пускало свет, который ласково поглаживал елки, небрежно путаясь в покрытых слоем снега ветвях. Сотни выросших на холмах и скалах наконечников хвойных копий устремились ввысь, словно ополчившись против неба, облаков и сурового снега, летящего прямо на них из-под небосвода. Они давно поняли, что дневная забота обязательно сменится нещадной мерзлотой сибирской ночи. Ели как будто желают дать отпор нечестному укладу этого края. Им надоело терпеть вечный гнет морозной стихии, жестоко бороться за выживание. Они кололи горизонт, как только что онемение кололо мои ноги.
В моем рту вкусно мешались и растекались колбаса, майонез, яйца, хлеб, салат, помидоры и плавленый сыр, а я продолжал жевать и разглядывать новый для моей картотеки впечатлений пейзаж. Восприятие было обостренное; ощущалось, будто последний из ее ящичков скоро заполнится.
«But I’m a creep», — приглушенно зазвенел телефон из куртки Йорка. Он судорожно вытащил его и приложил к уху.
— Алло, здрасьте… Да-да, домик… Слушайте, тут дело такое: я Вам деньги дал, домик взял, да не узнал, где, собственно, он находится… Да я запомню, говорите… Тут одна трасса, да… Ага, понял… Где-где?.. Табличка, ага, добро… Спасибо, понял. Если что перезвоню. Не уходите далеко от аппарата, — сказав это, Йорк бросил трубку и жестом руки позвал нас садиться в машину.
— Сейчас. Доеди;м, — сказал Гумилев.
Съев бутерброд, я захотел отшлифовать его ореховым батончиком, что лежал во внутреннем кармане куртки, — батончик был мною подло украден из магазина у заправочной станции. — Уже в машине я благополучно достал его, раскрыл обертку и сунул в рот. Мотор завелся, машина двинулась с места. Когда батончик измельчался во рту, мой зуб, наткнувшись на цельный фундук, пробился взрывной болью в попытке раскусить орех.
— М-м-м-х… — я замычал, прикладывая руку к правой щеке, и невольно упал виском на окно автомобиля.
Йорк, медленно повернув голову, безмолвно стал смотреть на меня, вопросительно приподняв одну бровь.
Я с очень неприятным и давящим ощущением в горле проглотил комок непрожеванной шоколадной массы. Боль где-то внутри зуба, уходя вглубь десны, мучительно пульсировала, угасая с каждым новым своеобразны ударом.
— Зуб болит у тебя?
— Зуб...
— Неподходящая ситуация для боли в зубе, — нерасторопная интонация Йорка и его манера говорить постоянно формировали подсознательное ощущение, будто он насмехается над тобой, но каждый из нас старался не акцентировать на этом внимание. — Но ничего, бывает. Ты, главное, сбереги его до возвращения домой.
— Просто буду надеяться, что боль от сладости.
Я попробовал несколько раз сжать челюсти, чтобы проверить реакцию зуба на внешнее давление: каждое соприкосновение сопровождалось относительно слабым дискомфортом. Это меня настораживало.