Мертвый город или как мы стали взрослыми

  Конец декабря 2000 год.

  Собираюсь на работу. Работаю сторожем в гараже, зарплата - никакая, а все же прибавка к пенсии. На улице хлопает калитка. Я открываю дверь. Опа, Сюрприз. Внучка с красным от мороза лицом.
-  Привет,- чмокает она меня в щеку и проскальзывает в дом.
- Здорово ночевали, - это внук, солидно протягивает ладонь. Я научил его так здороваться.
- А шо без предупреждения?
- Это родители нас к тебе на все каникулы сослали.
- Дело оно, конечно, хорошее. Только я на работу собираюсь так, что вы сегодня по хозяйству. Еду себе найдете, снег во дворе расчистите и ближе к вечеру печь натопите.
- Можно будет самим печь топить?- обрадовался внук.
- А почему нет?
- Так мы еще маленькие, чтобы с огнем баловать.
- Ну, не баловать, а печь натопить. Да и какие вы маленькие? Тебе десять, сеструхе твоей - четырнадцать. Делайте, как учил. Заслонку открыли, бересты и щепы положили, подожгли. Разгорелось, поленьев закинули, прогорит, еще раз дров добавили и хватит. Заслонку закроете, когда все прогорит, не единого красного уголька не останется. Все. А ты малая проследи за братом, шоб он мне хату не спалил.

  Вышел, плотно закрыв дверь.
- Печь истопить маленькие они. Хм…

  Жаркий август 1942. Сталинград.

   Утро, яркое солнце  обжигает нам плечи и головы. Нам - это мне и моей соседке Маше Кац. Волга течет не далеко от нашего дома, но Машина бабушка нас, конечно к реке не отпустит, потому, что мы еще маленькие. Мне пять лет, а Маше шесть. Поэтому мы стоим у старого колодца во дворе, поливаем друг друга холодной водой и смеемся.

  Уже год идет Большая война и в мире взрослых чувствуется страх и напряжение. В нашем детском мире все спокойно и безмятежно. Мы еще можем радоваться яркому солнцу, прохладной воде, большому вкусному, только, что сорванному яблоку.

  Отцы наши уже давно на фронте, а матери работают на тракторном заводе – делают танки. Два дня назад мамы ушли строить фортификационные сооружения, проще говоря, рыть окопы и до сих пор не пришли. Нас, как всегда оставили под присмотром старой и доброй бабушки Розы. Вот она сидит на лавочке и прислушивается к далеким взрывам, где – то там идут бои. Взрывы редкие, еле слышные, но Машина бабушка, каждый раз вздрагивает, приговаривая – ну в город – то их все одно не пустят.

  Я изловчился и поймал свою трехцветною кошку Мурку, начал гладить ей голову и пузико.

  Сзади послышалось легкое, равномерное гудение. Мы с Машей повернулись и посмотрели вверх. Ну, это мы знаем. Самолетики. За год войны не раз видели, как они летают вперед – назад, иногда после их пролета слышны взрывы, в основном в районе железно - дорожного узла и промки.

  В чистом, голубом, без единого облачка небе они казались маленькими и неопасными. Правда, их сегодня, что – то, очень много, никогда столько не было. С пролетающих над головой самолетов посыпались маленькие, черные точки и по мере их приближения к земле нарастал вой – свист, от которого на голове волосы встали дыбом. Мурка намертво вцепилась когтями в руку. В одной тональности с летящей смертью взвыла бабушка Роза. Схватив меня и Машу, потащила к деревянному сараю, где семейство Кац хранило свои запасы: овощи и различные разносолы.

  Мои руки были заняты кошкой, поэтому я не успел, схватится за лестницу и больно, боком упал на гору моркови. Рядом, пискнув, приземлилась Маша. Последней, с трудом протиснулась в узкий лаз бабушка Роза. Закрыла за собой крышку погреба.

  Я встал и тут же упал обратно, на морковь. Все вокруг затряслось, загрохотало, заходило ходуном.  В ужасе я закричал, закричала Маша и бабушка, даже Мурка в моих руках кричала. В непроглядной темноте погреба, мы кричали изо всех сил, но не слышали друг друга. Кричали, пока могли, пока нам в рот, нос и глаза не набилась поднятая взрывами пыль. Мы с Машей прижались к бабушке Розе и она накрыла наши головы своими большими, мягкими, теплыми руками. Я отпустил полузадушенную кошку, которая сразу скрылась в темноте.
 
  Это продолжалось долго, очень долго, с короткими передышками тишины и начиналась заново. Нас подбрасывало, трясло и глушило, пока не затихло окончательно.

 Мы лежали, обнявшись на рассыпанной по полу моркови и свекле. Маша очнулась первая.
-Бабушка, я пить хочу.
- Сейчас, сейчас, - торопливо зашептала бабушка Роза.

  Она зашевелилась в темноте, пытаясь приподняться,  возилась,   раскатывая руками овощи. Потом начала тихонько, бессильно всхлипывать. Оказалось, что у нее отнялись ноги. Мы принялись ее утешать.

- Надо за водой сходить, - предложила Маша.
- Не ходите, не ходите туда. Детки не ходите,  - испугано шептала бабушка. – Там, у входа, ведерко с яблоками. Ешьте яблочки.

  Мы с Машей, на ощупь, нашли яблоки. Съели по два. Жажду это не утолило, за то мы успокоились и прижавшись к бабушке уснули.
 
  Маша разбудила меня, тряхнув за плечо.
- Пошли за водой, пока бабушка спит. Проснется - не отпустит.

  Маша вывалила из ведра яблоки и взяла его собой. Она решительно забралась по лестнице и откинула крышку погреба. Яркий свет ударил по привыкшим к темноте  глазам, они заслезились.

  Маша вылезла из погреба до пояса и замерла оглядываясь. Я не терпеливо топтался внизу. Мурка стрелой вылетела из темноты и проскочив мимо нас выскочила на улицу. Я тоже полез вверх, потеснив Машу.
- Ну, пусти.

  Выглянул наружу. Вот почему так ярко – сарая над погребом не было. Я полностью вылез, встал на ноги. Да, что там сарая. Города не было! Вместо домов и зеленых палисадников, сплошные руины, ни одного целого дома. Деревья повалены, стволы и ветви разломаны и разлохмачены. Нет нашего, знакомого с пеленок, двора. Местность абсолютно незнакомая, чужая. Но, самое страшное – ТИШИНА. Полная, абсолютная, мертвая ТИШИНА. Ни кого живого. Тишина страшнее взрывов авиабомб. Мы, не сговариваясь, нырнули обратно в погреб, захлопнули за собой крышку.

  Посидели в привычной и уже почти родной темноте.
- Все равно надо за водой идти. Бабушка тоже пить хочет.

  Она была очень смелой девочкой.
 
  Мы снаружи. На месте, где раньше был колодец, лежит стена нашего дома. Двинулись дальше. Просто идти не возможно, приходится перелазить через поваленные деревья, столбы, горы кирпичного мусора.

  У развалин соседнего дома нашли невредимую бочку для сбора дождевой воды. Она была почти полная. Правда, на поверхности плавал мусор. Вода была грязная, теплая, застоялая, но мучимые жаждой мы напились. Набрав ведерко, вдвоем потащили его к входу в погреб. Пока лазили по завалам, да передавали друг другу – донесли едва половину, остальное расплескали.
 
  Бабушка Роза уже проснулась, свистящим шепотом звала нас. Мы вдвоем, приподняв ведерко, напоили ее.

  Скучно долго сидеть детям в замкнутом пространстве, в полной темноте. Мы с трудом дождались следующего дня, периодически открывали  крышку погреба, выглядывая - ждали рассвета.

  Утром сходили за водой и обобрали  с поваленных деревьев груши и яблоки.

  Та, первичная тишина, после бомбежки, была не продолжительной. По окраинам города разгорались бои, слышались стрельба и взрывы. Из руин начали выходить уцелевшие, не только люди. Пробежала маленькая кудрявая собачка, то и дело она, останавливаясь, облизывала культю задней ноги, бежала дальше.  Я увидел Мурку, позвал и попытался подойти, но она, зашипев, скрылась под рухнувшей стеной нашего дома.

  Через много лет, я узнал, что эвакуация города практически не проводилась, ни кто не верил, что враг войдет в  Сталинград, поэтому в день этой массированной  бомбардировки  погибли десятки тысяч людей, но были и выжившие.

  Первой мы увидели женщину, тащившую на себе огромных размеров баул. Взрослый человек. Она поможет. Мы подбежали к ней.
- Тетенька помогите, - начала Маша, но заглянув ей в лицо, осеклась, замолчала.

  Женщина, злобно зыркнула и обогнув нас, пошла дальше. Я не поверил. Не может взрослый человек оставить детей в беде. Может, не расслышала или не поняла. Я догнал ее и схватил за рукав.
- Тетя помогите.

  Она с силой выдернула руку, так, что я упал. Не вставая, разревелся. Подошла Маша. Она не плакала, упрямое выражение лица, губы плотно сжаты. Протянула руку, помогла подняться.

  Скоро появились другие люди. Две женщины и шестеро разновозрастных детей. Одна, средних лет, женщина сильно хромала, передвигалась, опираясь на палку. У, другой на руках младенец. Все: и женщины и дети, нагружены большим количеством вещей. Они подошли сами. Молодая женщина с грудничком на руках, спросила:
- Вы одни? Взрослые есть?
- Бабушка там, - Маша показала в сторону погреба.
  Молодая мать обернулась к своим.
- Я быстро, - и уже нам. – Пойдем.
  По дороге она быстро заговорила.
- В городе оставаться нельзя. Нужно идти к реке. Искать, как переправится на другой берег. Может, кто перевезет или лодку найдем. Скажете своей бабушке пусть берет только самое необходимое и выходит.
- Бабушка не может ходить.

  Женщина остановилась, как вкопанная. Малыш у нее на руках заплакал, тяжелый мешок давил ей на плечи. Другим, тихим голосом она сказала.
- Тогда, пойдете со мной. За бабушкой мы потом вернемся.
- Я без бабушки не пойду.
- Нам все равно ее не унести. Переправимся. Скажем там военным, они ее привезут.
  Я и Маша сразу поняли, что эта взрослая женщина нам врет. Мы замотали головами. Из глаз молодой матери потекли слезы, она умоляла.
- Ну, пойдемте. Здесь нельзя оставаться. В город уже входят немцы.

  Она, придерживая младенца одной рукой, второй попыталась поймать меня. Я отпрыгнул. Мы убежали. Взрослым мы больше не верили.

  Неожиданно, меня осенило.
- Тетя Света.

  Маша одобрительно посмотрела на меня и кивнула. Она тоже знала тетю Свету, родную сестру моей матери и ее детей. Они часто приходили в гости. Старший сын – Михаил, прошлой осенью,  он шестнадцатилетним, сбежал на фронт. Тетя Света осталась с младшей дочерью - Таней. Тане  четырнадцать, тихая и скромная, любит рисовать и у нее это очень хорошо получается. Несколько ее рисунков висело у нас в комнате.

  Жили они не далеко, через две улицы. Мы шли, обходя завалы.

  В отличии от нашего, их дом, казался целым, только стекол в окнах не было. Вот их окно, на первом этаже, двухэтажного дома. Окно низкое – нам по пояс. Осторожно, стараясь не порезаться - весь подоконник в битом стекле, залезли. Прямо к подоконнику приставлен письменный стол, это на нем Таня рисует. С подоконника перебираемся на стол, под ногами раскатываются карандаши, несколько рисунков и эскизов падают на пол. Половина комнаты не тронута, все, как и было: письменный стол, сервант, комод. А вторая, завалена горой бревен, досок и штукатуркой. Обрушился потолок и межкомнатные стены. Таню мы увидели сразу. Она лежала спиной к нам, обхватив руками лежащие бревна, в своем любимом синем платье, темно русые волосы рассыпаны по плечам. В предчувствии нехорошего, мы приблизились. Спина Тани  ритмично приподнималась, она дышала. Она была жива.
- Таня, - тихо позвала Маша, - Таня.
  Нет реакции.
- Таня, - это уже я, громко, на грани  истерики.
  Таня услышала. Упираясь руками, встала на четвереньки, замерла.
- Таня, где мама? - все также тихо, спросила Маша.
- Мама, мама,- едва слышно повторила Таня. И резко, противно и визгливо закричала.
- Мама, мама, мама.

  Ухватив, что – то среди бревен, начала, судорожно, из стороны в сторону, дергать. Раз, другой, третий. Я и Маша обмерли. Сделав еще рывок, Таня без сил упала на живот и затихла в той же позе, в которой мы ее нашли.

  И тут, мы увидели, что она пыталась выдернуть. Из под бревен торчала рука: сильно распухшая, иссиня – черная. Я сразу понял, чья эта рука. Высоко, по щенячьи взвыл. Таня повернулась к нам. Горло перехватило, я подавился криком, замолк.

  Танино лицо, иссеченное стеклянной крошкой и пустые глазницы вытекших глаз, было самым ужасным из того, что мы видели за последнее время. Я попятился, пока не уперся спиной в стол. Маша, наоборот, сделала шаг вперед.
- Таня пойдем с нами. У нас хорошо. – Тихо и вкрадчиво заговорила она. – С нами бабушка Роза. Помнишь бабушку Розу?
  Таня, чуть повернув голову, прислушивалась.
- Пойдем с нами. Я тебе дам…, - Маша оглядела комнату, - карандаши.
  Она взяла несколько карандашей со стола, протянула Тане.
- Держи.

  Таня вытянула руку с длинными, тонкими, чувствительными пальцами. Маша вложила карандаши в  ее ладонь и Таня сразу прижала их к груди.
- А теперь пойдем с нами. – Маша взяла ее за руку и потянула.

   Шаг, второй. Таня резко вырвалась и бросилась обратно. Вслепую шаря руками  по бревнам. Нашла руку матери, и намертво вцепившись в нее, затихла. Мы пытались ее растормошить – бесполезно. Больше на нас она не реагировала. Маша увела меня домой, я не сопротивлялся, наоборот испытал облегчение, когда мы ушли.
 
  Мы несколько дней приходили, приносили воду и еду. Таня ничего не трогала. Все время лежала, не меняя позы, так она и умерла. Мы накрыли ее простынями, найденными в комоде. Уходя, я взял с собой несколько карандашей и последний рисунок Тани, вернее набросок. На нем были изображены: сама Таня, тетя Света и в военной форме - Миша и  дядя Слава. На дядю Славу получили похоронку прошлой зимой, как раз под Новый Год.

  Эмоций не было, толи мы привыкли к смерти, толи исчерпали ресурс переживаний за последние дни.

  На обратном пути Маша увидела ремень вещь - мешка торчащий из под досок. Вытащили, открыли. Чудо – мешок сухарей. Сразу сгрызли по одному. Понесли домой. Не прошли и сотни метров, сзади крик.
- Стоять.

  Топот ног. Обернулись. Мужик в военных галифе и сапогах, на плечах поношенный, серый пиджак. Не убежать. Остановились. Мужик тоже понял, что мы не убежим, подошел медленно, вразвалочку. Мельком глянул на меня, более пристально на Машу. Ухмыльнулся.
- Мешок на землю и брысь отсюда.

  Ага, сейчас. Мужик схватил мешок и дернул на себя. Я держал мешок двумя руками, и он протащил меня метра два.  Мужик разозлился и влепил мне оплеуху. Я шлепнулся на землю.  Маша бросилась на него. Мужик сильно, как взрослого ударил ее наотмашь. Маша укатилась к остаткам забора.

  Мужик ушел, ворча.
- Валить отсюда надо. Даже эти шпингалеты зубами горло порвать норовят.

  Я лежал, сцепив зубы, но слезы сами текли по щекам. Подошла Маша, не обращая внимание на капающую, из разбитого носа и губ, кровь. Села рядом, обняла.  Стала гладить по голове. Взгляд у этой маленькой девочки был взрослый – успокаивающий, материнский.
 

  Звуки боев стали быстро приближаться и через несколько дней шли, как нам казалось, прямо над нами.

  После этого мы с Машей перестали выходить наружу и тихо сидели в своем убежище, обнимая бабушку, которая к этому времени не могла говорить. Морковь, свекла, яблоки, груши у нас были, но не было  воды, очень хотелось пить. Бабушку мы кормили, разжевывая кусочки фруктов и овощей и давая ей.
- За водой надо будет сходить ночью, - заявила Маша, - нас никто не увидит в темноте.

  Она была не только смелая, но еще и очень умная. Хотя сама мысль выйти ночью в Мертвый город, до дрожи пугала меня. К темноте мы привыкли -  жили в погребе много дней, но там, в развалинах жила смерть. Смерть проявляла себя в ожесточенных перестрелках, хлопках гранат и истошных криках взрослых людей. Отпустить Машу одну я тоже не мог. Ждать ее здесь еще страшнее, теперь это был мой самый близкий человек.

  Маша тихонько отодвинула крышку, и первая выскользнула наверх. Я, отчаянно труся, полез следом. Мы пробирались по завалам к бочке с водой. Всюду лежали мертвые тела людей. Меня всего трясло.

  Вдруг совсем рядом вспыхнула стрельба. Мы инстинктивно упали на землю, доползли до груды кирпичей, свернулись клубочками и затихли. Стрельба прекратилась также внезапно, как и началась.  Маша с ведерком поползла дальше, но увидев, что я продолжаю лежать, вернулась обратно.

  Я не мог заставить себя встать, лежал, вцепившись руками в землю. Маша дергала меня, тянула – без результата. Я, ободранной о кирпичи рукой, достал из– за отворота рубашки нательный крестик. Зачем – то засунул его в рот и стал, успокаивая себя, бормотать единственное, что знал: Боже помилуй, Боже помилуй.
 
  Маше удалось поднять меня на четвереньки. Поползли.

  Беда. Бочка, где мы брали воду, разбита. Спотыкаясь в темноте, пошли дальше. Маша шла впереди и не заметив, скатилась в яму. Булькнуло. На дне была вода. Маша зачерпнула ее ведерком и подала мне. Я начал пить: на зубах скрипел песок, а вода пахло кислятиной, и была странная на вкус. Маша, не замечая странного вкуса, тоже пила эту воду. Наполненное наполовину, этой жижей ведерко, потащили обратно домой – к себе в погреб.

  Теперь мы выходили только по ночам. За водой приходилось ходить к реке. Волга хоть и была рядом, но добираясь до нее по завалам, мы тратили очень много времени и сил. Мы осматривали развалины соседних домов в поисках еды и одежды – ночи становились все холоднее. К мертвым телам привыкли, осматривали их тоже, правда, мало ценного находили. Трупы разлагались – над городом стоял ужасный смрад.

  Даже ночью, Мертвый город жил своей жизнью, хоть и не такой интенсивной, как днем. Всюду сновали темные фигуры, возникали ожесточенные схватки. Мы, как два маленьких мышонка, ночь за ночью ползали по руинам, стараясь быть, как можно незаметнее.

  В городе существовало два мира. Мир взрослых, где они пытались убить друг друга и мир детей, где мы выживали. Это были два параллельных мира, которые почти никогда не пересекались.

   Однажды, в светлую полнолунную ночь, в развалинах дома, мы с Машей наткнулись на взрослого человека, солдата. Он сидел, прислонившись спиной к стене, и зажимал левой рукой, правое окровавленное плечо. Стонал и ругался на незнакомом языке.  Увидев нас, он удивленно приподнял брови.
- Kinder?
Потом здоровой рукой вытащил из кармана две шоколадки, кинул нам.
- Ест. Вкусно.

  Я схватил их, и мы убежали.

 
  Чуть приподнял крышку погреба, прислушался – тихо. Открыл по шире, выглянул. Никого. Сдвинул крышку в сторону, высунулся. Жесткая рука схватила меня и, как пушинку выдернула. Две темные фигуры, лиц не видно.
- Ребенок? – пауза. – Кто у тебя еще там?
  Молчу.
- Ладно, сам посмотрю. – И второму.- Стой здесь.
  Одна фигура нырнула в погреб. Меня никто не держал и я тоже спустился.
- Ну и вонь у вас тут.

  Чужак чиркает спичкой, поднимает ее, зажженную над головой. Маленький огонек спички необычайно ярок для нашего темного мира. Я впервые увидел, как выглядит наше убежище при свете: полные ужаса широко открытые глаза бабушки Розы и прищуренные, спокойные Маши светятся из груды тряпья. Все, что мы натащили сюда со всей округи – одеяла, одежда и прочая ветошь.
- Так. Пойдем назад, мы вас с собой возьмем. Только не уходите некуда, дождитесь.

  Зажег вторую спичку. Стал рыться в своем мешке, вытащил огарок свечи, поджег и поставил на пол. Вытащил сухари, сало, большой кусок сахара. Подумав, оставил весь мешок. Уходя, повторил.
- Только дождитесь. Мы быстро, – и добавил,- много сразу не ешьте.

  Вылез и закрыл крышку. Было слышно, что он ее чем – то накрыл.

  Не прошло и минуты, как солдат ушел, начался мощный артиллерийский обстрел. Все затряслось, забухало, сверху посыпалась земля и пыль. Привычно. Я разбил большой кусок сахара на маленькие. Положил в рот – блаженство. Маша дала кусочек сахара бабушке Розе, взяла себе.

 Обстрел закончился. Мы, с большим трудом сдвинув крышку, вылезли наружу. Солдат, похоже, для маскировки завалил вход досками.
 
  Как всегда после обстрела было очень тихо. Совсем рядом горели деревянные доски сарая. Черный дымок уходил к звездному небу. Тут лежали два свежих трупа. Мы подошли. Вот парень, что обещал нас забрать, очень молодой, вчерашний школьник, лежит на спине. Глаза широко открыты, смотрят в небо, красивое лицо. Второй рядом в неестественно переломанной позе. Маша деловито обыскала карманы и вещь- мешок второго бойца.


Крупными хлопьями пошел снег. День, второй. Сильный снег – в двух шагах ни чего не видно. Хорошо. Можно пройти незамеченными.

  Закутанные до самых глаз, в большую не по размеру одежду, мы неуклюже пробирались по свежему снегу. Неожиданно, снежный бугор под Машиными ногами ожил. Высокий, крупный дядька в белом маск –халате схватил Машу. Она, похоже, наступила на его заснеженную спину. Маша, пойманная за шиворот, не издала ни единого звука. Я, молча, кинулся ее спасать. Дядька ловко перехватил меня.
- Тихо, тихо, - зашептал он. - Свои.
  Скинул капюшон, под ним роскошные казачьи усы и кубанка на голове.
- Детки, вы откуда здесь?
  Мы молчали.
- Ладно, вывезем вас с ранеными.
- Бабушка.
- Что?
- Бабушка Роза, там в погребе.

  Дядька в кубанке кивнул и две белые, ловкие и  гибкие фигуры побежали по нашим следам на снегу. Очень быстро вернулись. Один нес на руках бабушку Розу, легко, без усилия, так мало от нее осталось. Дядька подхватил нас, и группа быстро двинулась к реке.

  Подошли к берегу. Затаились. Рядом текла черная, холодная вода, проплывали редкие льдины. Скрип уключин. Небольшая лодка, раздвигая бортами шугу, подплыла к берегу. Из нее выпрыгнули три бойца в белых маск – халатах. Нас посадили в лодку, положили бабушку Розу и еще одного раненного солдата с перевязанной головой. Лодка сразу пошла обратно. Все старались делать тихо и быстро. Навстречу нам, сквозь плотную метель, двигались другие лодки и большие плоты. Везли в Мертвый город пополнение и боезапас, забирая обратно раненых.

  Наша лодка была первая и подплывала к противоположному берегу, когда заработала немецкая артиллерия.
- В слепую бьют, - коренастый солдат на веслах, поглядел назад.

  Лодка ткнулась в берег. Чьи – то сильные руки подхватили мое безвольное тело и понесли. Прижавшись к широкой груди, я уснул.


  Меня и Машу эвакуировали в теплый Ташкент. Там в детском доме мы вместе прожили два года, не расставаясь не на минуту. Кончилась война.

  Машу нашли первой. Приехал ее дядя из Ленинграда. Сказал, что бабушка Роза уже там, ждет внучку. Снова может говорить и ходить. Про Машину маму и папу пока ни чего не известно.

  Перед расставанием  мы долго стояли обнявшись. Маша плакала. Я нет, только гладил ее вьющиеся черные волосы.  Маша уехала, и часть меня уехала вместе с ней.

  Через три месяца нашли и меня. Отец. Прошедший всю войну, без единой царапины. Веселый и озорной, как раньше. Из - под фуражки торчит лихой чуб, только почему – то седой.

  Мама нашлась через полгода. В тот день, когда немецкая авиация разрушила город, ей оторвало руку. Ее эвакуировали, потом она работала на заводе, где – то на Урале.

  Наша семья переехала на папину родину. Небольшой хуторок на берегу реки Медведицы.

  В шестьдесят первом мне пришло письмо из Ленинграда, от Маши. Она писала, что учится на врача, спрашивала, как у меня дела, как здоровье родителей.

  В шестьдесят пятом приехала в гости с мужем и дочерью. Жили у нас три недели. Приглашала в декабре в Ленинград на девяносто пятилетний юбилей бабушки Розы. Я не поехал. Не люблю большие города.

                Февраль 2026 г.