Проклятые - Cursed. Ночь I

Проклятые / Cursed. Ночь I. http://proza.ru/2026/03/08/1737

Рейтинг: 18+/NC-17. Не забудьте прочитать аннотацию, если вы еще этого не сделали! http://proza.ru/2025/12/20/36

Кошмар I
Мemеnto Vivere
Вы когда-нибудь совершали ошибки, пускающие корни настолько глубоко, что каждый сон становится невыносим? Мысли дробятся осколками, тело никак не унимается, сновидения мучают ровно до тех пор, пока не выныриваешь из них в мрачную реальность для того, чтобы бесцельно смотреть в одну точку. Именно это однажды и случилось со мной …

***
Выжженным на сетчатке клеймом, в памяти вспыхивает воспоминание о самом злополучном моменте моей жизни. Роковом дне, возведшим непреодолимую стену между прошлым и будущим.
Духота… Сентябрь дышит в затылок провожая приятеля Августа. Воздух сделался влажным и тяжелым. Небесный свинец не пытался рассеиваться, а солнце бессильно билось о густую пелену туч, лишь затем, чтобы снова затеряться в сером мареве. Отчаянно цепляюсь за это ускользающее воспоминание, впитывая каждую деталь: запах прибитой травы, холодеющее дыхание ветра, едва заметные капли дождя на коже и разумеется – силуэт родного дома, оплота безопасности в неприветливом мире. Моё хрупкое камерное счастье, кое запросто может просочиться сквозь пальцы, если не знать, как его удержать.
Двадцать три года я топтал землю, возводя фундамент для будущего меня. Впереди ждали последние годы учебы вместе с Хелен – Лени, как я нежно звал её. В кармане хранилось кольцо – символ разделенных с нею чувств, подарить которое намеревался по возвращению. Визит к родным казался короткой остановкой перед началом взрослой жизни. Да и не заехать я просто не смог бы.
Разум туманен, но не все следы стёрты…
Ловко перескакиваю ступени крыльца, направляя руку к звонку, но дверь отворяется раньше – оттуда выпрыгивает мать, в чьих глазах вспыхивает немалое удивление.
— Сынок? Это ты? Это правда ты? Почему не предупредил о приезде?
— Хотел сделать сюрприз и не стал звонить заранее. Я… мне нужно о стольком тебе рассказать.
Надо было…
— Боже, что-то случилось? Ты в беде? — осекаясь, она переводит взгляд ниже. — И... откуда здесь эта ребятня?
— Какая еще...?
Точно… тогда…
По обе стороны от меня возникли близнецы – мальчик с девочкой, лет двенадцати, словно фокусники, выбравшиеся из тени. Они обхватили мои ладони мертвенно-прохладными руками, отдаленно напоминающими лапки енотов, жадно стиснувших добычу. Воздух сотрясала едва уловимая тревога, а неподвижный, стеклянный взгляд таил нечто нечестивое, спрятанное в самой глубине зрачков. Невинные, несколько неестественные выражения лиц, напоминали надежные маски, вызывающие леденящий дискомфорт. Да – они не располагали к симпатии. Совершенно не располагали к симпатии. Но разве можно ожидать неприятностей от детей? Тем более, мать уже смотрела на них с бесконечной добротой, которая была ее ахиллесовой пятой.
Еще как можно…
Они назвались новыми соседями – только въехали. Фургон на обочине, в чьем чреве еще пылились привезенные вещи, был тому безмолвным свидетелем. Дети жаловались на отъезд родителей и скуку все еще пустого дома, потому напрашивались к нам. Так, вкрадчивые голоса близнецов обрезали нить нашего едва начавшегося разговора с матерью, заставляя мир вращаться вокруг них.
— Бедные малютки, — вздохнула мать. — Бросить вас вот так в первый день... Заходите скорее, а то к вечеру совсем похолодает.
— Не… вп… — слова застряли в горле, превратившись в обломки фраз.
— Входите, я сейчас приготовлю что-нибудь, да и Ноа, своего сынишку, предупрежу о гостях!
— Мы не голодны, — отозвалась девочка, Лили.
— И-именно так, — подхватил брат, Бельф. — А нам правда можно войти?
— Ну разумеется!
Холод хлынул за порог вместе с ними. Я чувствовал, как судьба выносит приговор, и каждый их шаг по половицам отзывался ударом судейского молотка. Матушка, добрая душа... никогда не умела отказывать в помощи.
Никогда…
Дети переглянулись и с ехидными ухмылками двинулись в зал, где по-хозяйски устроились на полу, втянув моего брата в бесконечные партии "Уно". Семья суетилась вокруг них, как заведенные куклы, лишенные воли, совершенно позабыв, что это наша первая встреча спустя годы. Хотелось выкрикнуть: "Я вернулся, я здесь… рядом…", но голос исчез, а тело совсем не поддавалось. Только мне они оставили ясность сознания. Чтобы все видел. Чтобы осознавал.
И все ради одного…
Бельф подкрался бесшумно, с ловкостью подобной змее, и приступил нашептывать коварный план:
— Краткий пересказ твоей семейной драмы, братец: либо вы с мамашей никогда не увидите младшего, либо ты придешь к нам, на добровольных началах. Мы можем порешить дело и без тебя, но как же приятно наблюдать, когда насекомое само летит к раскалённой лампочке. Помнишь, вы сами впустили нас и теперь мы можем проникнуть сюда в любо-ое время. А потому изволь решить сей вопрос до полуночи, часики быстро тикают.
Разве у меня был выбор…?
Полночь незаметно приближалась. Ступор, напоминающий сонный паралич, немного отпустил, позволив сдвинуться с места. Родные все еще находились в анабиозе и разбудить их никак не получалось. Тогда я обнял Ноа так крепко, как только мог.
— Расти большим, — прошептал я, целуя его в лоб. — Присмотри за мамой.
Отрадно знать, что он хотя бы останется не один…, надеюсь, что эти твари сдержат слово.
Последний оплот безопасности...
Уже совсем скоро мне на собственной шкуре доведется узнать, каково это — оказаться в объятиях Дьявола? Пожалуй, если не хочешь услышать ужасающий ответ, не задавай подобный вопрос. Двое существ в обличье детей ждут в своей обители, смакуя каждую секунду моего промедления.
На улице уже почти ничего не видно. Свет из двери соседского дома манит, как эска удильщика в темной бездне. Шаг за шагом, подавляя дрожь в конечностях, я приближался к своей голгофе. Вдох, выдох, вдох, выдох и еще раз. Дверь заботливо отперта. Мило. Пора заходить. Тишина здесь настолько плотная, что ее можно коснуться. В центре коридора, чуть поодаль от единственной горящей люстры, стояли они. Здесь не было никого кроме нас и порхающих под лампой пылинок.
Близнецы выплыли из полумрака, и вновь схватили меня за руки. Хватка была такой сильной, будто страх обрел пальцы. Теперь им не было нужды притворяться. Здесь, на своей территории, они – хищники, сбросившие маски. Впервые удалось разглядеть их глаза по-настоящему: вместо белков — мутные склеры цвета гнилой вишни, пронизанные черными пульсирующими капиллярами; зрачки — бесформенные кляксы чернил. У Лили не было роговицы, а у Бельфа же в правом теснилось сразу два зрачка, словно один он украл у сестры. Холод стекал по затылку, пока до меня обрывками добирались ужасы происходящего.
А ведь я так много не успел…
Их шепот лип к коже невидимой паутиной:
— Хороший мальчик, сам пришёл. — вымолвила Лили.
— Мы уж думали идти за твоим братцем, но на удивление ты оказался сообразительным.
— Я...
Тело будто бы окаменело и, по их немому приказу, я опустился на колени.
— Надеюсь, ты станешь ценным приобретением для нашей ба-альшой семьи, — съязвил Бельф.
Его холодные губы коснулись моей шеи, а затем начали медленно вытягивать жизнь. Смертельное онемение поползло от кончиков пальцев прямо к моему сердцу. Каждый вздох превращался в сдавленный крик, намереваясь стать последним. Тени сгущались, обволакивая мою обмякшую оболочку, а голоса детей доносились словно из-под толщи воды.
Они не дали толком попрощаться…
— Ооо, посмотри-ка на него, Бельф, кроличек почти обескролен. Стоит разбудить водилу, пусть пакует груз.
— Быстро мы. Не зря сами пошли, вместо дилетантов.
— Это точно... Чую скоро будет весело…
Любой когда-нибудь допускает ошибку: большую ли, маленькую ли. Иногда каждый день или единожды. Даже один необдуманный поступок может перевернуть всё. Было ли правильным приезжать сегодня к семье? А принимать предложение этих странных детей? Или же, приняв его – я проиграл вдвойне? Боюсь, узнать об этом уже не получится. Медленно пролистываю воспоминания об прошедшем дне и с болью принимаю тот факт, что вот он – мой финальный аккорд. Свет почти угас… Пора засыпать…

***
Мысли дробятся осколками, тело никак не унимается, сновидения мучают ровно до тех пор, пока не выныриваю из них в мрак незнакомой комнаты, чтобы бесцельно смотреть в одну точку. Я до сих пор блуждаю в бесконечном наваждении, превратившемся в персональную вечность. И все же, сон мой никогда не был так крепок…

Ночь I
Посмертие
Сверлю потолок взглядом, но пустота отвечать не собирается. Боюсь, если попытаюсь отвести взгляд, то сотру роговицу о шероховатую побелку. Сновидение постепенно устремлялось прочь, оставляя неприятное послевкусие. Где я? Сознание расплывалось масляным пятном на воде, пытаясь зацепиться за острые края реальности. Беспорядочно озираюсь по сторонам, пока зрение не возвращает четкие очертания.
Крохотное помещение старательно пыталось душить, сдавливая высокими стенами. Даже зажатая между ними кровать у окна, наглухо задернутого шторами, умудрялась вызывать легкую клаустрофобию. Массивный гардероб высился над душой точно надгробный камень, а поодаль сверкало винтажное ростовое зеркало, чей блеск здесь казался весьма неуместным. Справа от него виднелась неприметная тумбочка, еще правее – дверь. Меня принесли сюда, в комнату, напоминающую тесный ящик, меньше которой может быть лишь чулан под лестницей. Стены из темного древесного массива, пропитанные чужими историями, были не настолько черны чтобы скрыть очертания углов, но и недостаточно ярки, чтобы здесь царил душевный покой.

***
Я продолжал плыть в вязком, эфирном состоянии. Кончики пальцев едва шевелились, как и ноги, наполовину лишенные чувствительности, однако у меня получилось дотянуться до занавесок и сдвинуть их в сторону. Лунное сияние мгновенно проникло в комнату, вынуждая прикрыть глаза. В его свете кожа казалась восковой, с отчетливым желтовато-зеленым отливом. Ногти же налились пронзительной синевой, будто руки недавно вынули из ледяной проруби. Что со мной? Дрожь прошивает позвоночник. Начинаю ощупывать лицо. Не замечая ничего примечательного, спускаюсь к шее. Пальцы задевают два аккуратных, крохотных шрама с левой стороны, именно там, куда укусил Бельф – подарок на память, оставшийся со мной навсегда. Двигаюсь ниже. В груди тихо. Не чувствую ни пульса, ни биения сердца – лишь тишина, расползается по внутренностям, как ледяная плесень. Дразнящий отблеск зеркала вдалеке в очередной раз вынуждал обратить на себя внимание, зазывая в глубины запыленного отражения. Пожалуй, кроме него тут больше некому рассказать о случившемся… или точнее – показать.
Опускаю ноги на пол, где ступни тотчас обволакивает мертвенный холод досок. Цепляясь за стену, тащу едва отзывчивое тело к напольному винтажу, но на полпути ноги предательски подкашиваются. Падаю, тотчас превращаясь в марионетку с оборванными нитями. Теперь оно оказалось прямо передо мной, пускай и не самым удачным способом. В изображении – незнакомец: синеватые тени под глазами, фиолетовые контуры губ, глаза… они мутные, подернутые дымкой и с вертикальными кошачьими зрачками. Взгляд мертвеца. Приподнял губу: зубы прежние, человеческие – небольшая деталь, оставшаяся от прошлого. Впрочем, как и вьющиеся русые волосы, делавшие меня похожим на близнецов. На мгновение я даже поверил в наше кровное родство. Иных изменений лица мной замечено не было.
Таков он – новый образ, натянутый поверх старого. Мертвая плоть, заключившая внутри себя прежнюю личность, чей голос невозможно было расслышать сквозь надежную оболочку извращенной личины. Никто не услышит оттуда отчаянный крик – даже я… А кто теперь этот Я? Разве этот вопрос хотел задать? И так ясно же кто. Машинально вытер накатившуюся слезу – сухо. Эти очи больше не способны плакать... Простите: Ноа, мама. Надеюсь, в вашей памяти сохранятся воспоминания о самой лучшей части меня, медленно увядающей в безвестности бытия…

***
Снаружи зашелестели чьи-то шаги и резко замерли у самого порога. Со скрежетом, похожим на стон, деревянная дверь ожила, но тот, кто стоял за ней – медлил, нагнетая саспенс, а затем, в комнату влетел вихрь неестественной живости, облеченный в форму маленькой девочки. Волосы цвета спелого ячменя мягко ложились на ее плечи, две пряди, перехваченные красными бантами, задорно торчали в стороны прямо над слегка заостренными ушами. В своем бордовом болеро, белоснежном платье с каскадом воланов и черными туфельками она одновременно напоминала балерину, сбежавшую из старой музыкальной шкатулки и фарфоровую куклу с неживым взглядом. Лили. Палач, что вместе с Бельфом — оборвала нить моей жизни, превратив ее в декорацию для чудовищной игры, в которую меня вынудили играть. Фантомной болью в груди отзывалось имя брата, но он остался там, в мире живых, а я здесь – в лакированной тюрьме, где насквозь пропитывает оцепенение.
— Уже проснулся? — ее уголки губ едва приподнялись.
Горло сковало спазмом при попытке ответить. Я будто рыба, выброшенная на берег: ни звука, ни глотка воздуха. Беспомощность накрывает волной, челюсть безвольно опускается, а веки дрожат, словно глазные яблоки пытаются выскочить из орбит.
— Что такое? Не можешь и слова вымолвить? — склоняет голову набок. — Не беспокойся, кроха, все в порядке. Немного практики и снова приручишь звуки. Говорят, новенькие быстро привыкают к мысли, что их легкие – лишний груз. Ты не станешь исключением.
Приподняв корпус, я оперся спиной на стену.
— Не… дышу…, — выталкиваю вместе с остатками несуществующего тепла.
— Именно так! — ее лицо озарилось восторженным блеском. — Помню, как учила другого братика. Давно-о это было… Он так искренне пытался заплакать... Но ты ведь не расстроишь сестренку, верно? Я буду следить за твоим прелестным личиком. — с устрашением прозвучала Лили — А сейчас, давай-ка я тебе помогу. — теперь наоборот, с налётом заботы.
Паника парализует меня, но она уже рядом. Ее мягкие, прохладные ладони обхватывают мои щеки, слегка потряхивая.
— Во-от та-ак. Видишь, совсем несложно. И немного напряги животик. Сейчас попробуй сам.
Это было обучение? Или насмешка? Ее прикосновение странным образом притупляет иглы тревоги, оставляя лишь смирение. Не дышу. Как же так… Но нужно попытаться… говорить.
— К… Где я?
— Ты дома, братик.
Она не дает времени на осознание ужаса этих слов.
— Я так рада, что мы поладили! Вижу, ты ещё плохо двигаешься, но тебе должно хватить сил, чтобы добраться до столовой. Не на сестрёнкином же горбу кататься? Так что будь лапочкой: помой ручки в ванной – она через коридор, а потом спускайся к нам. Всем уже не терпится познакомиться с тобой! От ванной налево, потом вниз по лестнице – не заблудишься. И для справки: мы сейчас в западном крыле. В самом же сердце дома находится трапезная. Двинешься от нее на юг – упрешься в пустой холл, а на севере встретишь уютненький сад!
Вскользь подмечаю странное – в зеркале отражаюсь лишь я один.
— Заметил, да? Жду не дождусь, когда и твое тело полностью изменится. Так что любуйся собой, пока есть возможность. — ехидно высказала она. — Хорошо хоть одежду сохранили, а то пришлось бы давать слугам невыполнимую задачу по пошиву новой в короткий срок. Но все еще впереди! Пожалуй, на этом представление окончено – оставляю тебя наедине в личной комнатке! … Искренне надеюсь, что здешний холод еще не успел стать для братика невыносимым. — уходя пробурчала себе под нос.
— Н… Но…
***
Я не отрывал взгляда от приоткрытой двери, еще не в силах поверить в произошедшее. Тяну время, цепляюсь за каждую секунду, зная, что перед смертью не надышишься… Ха… перед смертью, да? Вовремя спохватился. Но от того, что я буду здесь сидеть, ничего не изменится, верно? Собрав остатки воли, встаю и направляюсь к выходу – внизу заждалась семья.
До ванной рукой подать, но вот зеркалом она обделена, и причина напрашивается сама. А коридоры… они кажутся бесконечными, наспех вырванными из чужого кошмара. Половицы стонут под ногами, жалуясь на мой вес, приглушенный свет бьет по вискам, а мертвая тишина оказывается вполне осязаемой. Прислоняюсь ухом к стене: там, внутри массива, слышится едва уловимое копошение, довольно жуткое и бесформенное.
В конце дальнего коридора мелькает тень – одно мгновение – и снова пустота. Сглатываю несуществующий ком в горле и иду подальше отсюда, к окну, которое светится где-то, впереди озаряя полуночным сиянием.

***
Заблудился... Но в этом странном месте даже ошибки кажутся частью некоего замысла: коридор, петляя, вывел меня на галерею второго этажа. Передо мной раскинулся просторный зал, залитый призрачным серебром. Огромные окна, с распахнутыми шторами, обнажали черноту неба, превращая стену в гигантскую витрину. Луна медленно прощупывала каждый дюйм этого пространства, пытаясь выведать тайны, сокрытые в доме пока за стеклом, в объятиях ночи, надрывно стрекотали цикады, чей колючий звон вгрызался в тишину. Две зеркальные лестницы, точно костяные объятия, сходились внизу у круглого эркера. Там, в вечном карауле, застыло чучело гризли – могучий страж, встречающий каждого, кто дерзнет приблизиться к саду.
Я стоял наверху возле выхода на балкон – со стороны окон. Эркер окружили колонны-близнецы, подобно безмолвным атлантам, подпирающие потолок. В середине зала, прямо над овальным столом, свисала массивная люстра похожая на застывший водоворот света. На стенах же красовались несколько внутренних окон с портфенетрами, известные многим, как французские балконы. Между ними висели картины с золочеными рамами, а дальше в глубине поблёскивали ещё две лестницы. Стены, облицованные дорогим деревом, дышали тяжелым лоском.
Спускаюсь. Все еще взволнован. Ноги дрожат, а эхо шагов непристойно разносится по трапезной, нарушая привычную тишину. Пальцы крепко сжимают перила – последнюю опору в мире, который перестал быть моим. Финальная ступенька – и вот я направляюсь к обеденному столу, способным принять десятерых. Но сейчас за ним сидело семеро. Два стула пустовали, а третий был отодвинут, ненавязчиво предлагая меня присесть. Прямо напротив него находилась Лили, еле сдерживающаяся, чтобы не заговорить. Терпение это оказалось недолгим.
— Заплутал маленько? — произнесла она со змеиной усмешкой. — Не беда. Иди скорее к нам, а то на тебе лица нет. Садись, пока ноги держат… Мы то уже почти откушали.
Присаживаюсь. Лили продолжает буравить взглядом.
— Ну, как тебе наша обитель, братик?
— Ба… Басараб… оценил бы… по достоин-ству, — неумело выдавил из себя.
— О, неужели? — она картинно вскинула брови. — Наш дом скромнее средневекового замка, но сравнение мне льстит… А портрет его висит прямо у меня над камином, между прочим. Печально, что не голова. — произнесла девчушка с неожиданной досадой. — Это ж надо, жалкого человечишку сравнить с нами… Хотя что ещё ждать от людей?
— Значит, вы не… родствен-ники?
— А ты надеялся? Пф… Картину завещал дедушка. А подарки нужно чтить, какими бы они ни были.
На минуту беседу прервала двойная дверь, со скрежетом распахнувшаяся вдалеке.

***
— Как раз вовремя! — выкрикнул Бельф, едва переступив порог. — На самом интересном поспел!
Перекошенная ухмылка, зачесанные назад короткие волосы, прячущиеся под восьмиклинкой, лазурный безрукавный свитер и ладонь, методично почесывающая живот под неряшливо заправленной светлой рубашкой. Завершали образ: чёрные штаны с туфлями – так он и явился. Лили дождалась, пока брат плюхнется рядом, чтобы продолжить.
— Нас двоих ты уже знаешь, — опершись на стол она повела рукой по часовой. — Руфус – наш отец, средний брат Вельз, старшая сестра Асма, матушка Астер… и дядя с тетей: Акеди и Мам;. Теперь мы твоя семья. Запомни, братик, мы – это всё, что у тебя осталось.
— П-приятно… познако-миться, — мой голос надломился. — А меня зо-вут…
Лили драматично поперхнулась.
— Да никак тебя не зовут. Рано ещё, — обрезала она едва начавшуюся речь.
— В смы-сле ни…
Бельф ударил кулаком по столу. Тяжелый гул, напоминающий погребальный колокол, заставил посуду вздрогнуть. Все притихли. Он перехватил слово.
— Не стоит тебе лепетать о прошлом, братец. Считай, не было его. Как и имени. Надеюсь, повторять не придется?
Я не знал, что сказать. Просто молчал.
— Вот и славно. Поживи пока так. Подрастешь – и имя найдется, — подвёл он.
Девчонка снова ухватилась за своё:
— Изволь наконец присоединиться к ужину, а то еда пропадет, почем зря.
Верно подмечено, чувствую себя слабо. Передо мной лежал стейк, сочащийся темным соком, и бокал с густой багровой жидкостью. На минуту закрыл глаза. Теперь я один из них, и как бы сейчас себя не чувствовал, не стоило выдавать настоящие эмоции. Выбор был сделан давно – ещё до трапезной, до пробуждения в спальне. Ещё в тот день, когда они напросились в мой дом. Типичная цепочка причин и последствий. Имеет ли смысл сопротивляться сейчас? Внутри борются две силы, но сильнейшая ведёт меня. Беру в руки нож с вилкой. Приступаю нарезать… кровавый стейк.

***
Не сводя глаз, Лили выждала паузу и продолжила.
— Разве тебе не интересно, из чего он? — слова прозвучали, когда первая вилка замерла у моих губ.
Я не хотел знать. Глотнул. Слюна мгновенно заполнила рот, инстинкты среагировали быстрее, чем разум успел осознать ужас происходящего. Ломтик сразу исчез внутри.
— Молодчинка! — просияла Лили. — Теперь еще один за сестренку, и семь за остальных!
Донимать меня – её новое занятие? Безвкусно. На миг остановившись, решаю спросить почему.
— Со временем ощущения вернутся. Потерпи пару дней..., — задумчиво почесала нос. — И старайся резать помельче. Пока клыки не прорезались и челюсть не окрепла – жевать будет тяжко.
И правда тяжело жуется. Стоп, что?
— Клы-ки? У меня всё на… месте.
— Нээ…, — прошамкал Бельф с набитым ртом. — Эт пока такх. Падажжи пар дней, они и выпдут.
Отрезаю еще кусочек. В голове пульсирует мысль: я точно не в себе. Сижу, как ни в чем не, бывало, за столом с чудовищами и обсуждаю типичные для них будни.
— Слышь, — Бельф уставился на меня. — Тэбе как, намана есть задм наперет?
— О чем… речь?
— Я канеш не знаю наврняка, но ты не всегда был лефшшой, а?
Посмотрел на свои руки. Вилка в левой, нож в правой… Раньше всё было иначе. Я даже не заметил, как тело перестроилось, вывернулось наизнанку.
— Значт, угадал, — проглотил он остаток. — Теперь здесь на одного уникального больше! Как же я польщён тем, насколько сильно мы повязаны, — брат тронул кулаком правую грудь. — Аж сердце прыгает! Но не обольщайся. Поскольку семья тебя приняла, — веди себя прилично. Любой торчащий гвоздь забивают по самую шляпку. Был тут у нас один такой казус… — Бельф мельком глянул на безмолвного Вельза. — Да весь вышел. В общем, можешь обращаться к нам с сестрой, мы для тебя, как открытый фолиант. Хоть я и не люблю играть в няньки, но твоя мордашка мне по душе, так что окажу услугу, коль придется. Не бросать же на произвол своего опарыша?
— То есть ты мне… и брат, и отец? — уже получше выговариваю.
— Ха! Технически — да. Но у нас всё просто: старшинство по силе крови, то есть — по возрасту.
Он перевел взгляд на полутень в дальнем углу стола.
— На худой конец, — растянул губы в подобии улыбки. — обратись к Акеди, местному заморышу. Этот запоёт хоть с кем, что в его положении со-овсем не удивительно. Или можешь… — он запнулся. — Хотя не, беседа с Асмой – пустая затея. Пташка опять начнет проявлять бунтарскую сущность. Не то, чтобы это было плохо, но уж очень она любит забивать голову всяким мусором новооперившимся. Всюду сует свой клюв, куда не просят, и, что не менее прискорбно – порой позволяет себе слабость, именуемую жалостью. В нашем роду презираются подобные девиации, но увы — в семье не без урода.
Внезапно раздался звон брошенных на тарелку столовых приборов, прервавший разоткровенничавшегося Бельфа.
— Я не голодна.
Бросив короткую фразу, Асма поднялась и вышла из помещения. Дядя молча последовал ее примеру. Тогда мать семейства, доселе хранившая молчание, крикнула вслед уходящей дочери:
— Дорогая, брат лишь сказал правду! Даже сейчас, сбегая из-за стола, ты проявляешь малодушие! Пора бы уже выказать достоинство, подобающее твоему имени!
Акеди же, мать не удостоила и взглядом. Иногда безразличие куда страшнее ненависти. Интересно, замечает ли его здесь хоть кто-то? Бельф, сделал вид, что не заметил демарша и прокашлялся, возвращая власть над моментом.
— Кхм, кхм… Надеюсь, ты уловил суть, братец – многого от тебя не требуется. Держись паинькой – и все будет тип-топ. Capiche?
— А у меня… есть выбор?
Малой ехидно улыбнулся.
— Быстро смекаешь. Так что учись, вдыхай окружение всеми порами! Попытайся стать частью этого места, как оно хочет стать твоей! Позволь ему пропитать каждую клеточку твоего тела! И – добро пожаловать в семью!  — Бельф поднялся, поправляя кепку. — Полагаю, с меня на сегодня достаточно, побалакали и хватит. Теперь – я к себе, устал от всей этой болтовни. Покеда!
Он ушёл. Вот тебе и близнецы: такие похожие и такие разные. Никто не посмел перечить ему. Каждый держал язык за зубами. Все сидели неподвижно, как восковые фигуры в музее ужасов.
Передо мной еще остался бокал. Следовало начать именно с него, а не бросаться на более сложное, но уже не суть важно. В глубине багряной жидкости плавают два кубика льда. Пора попробовать.
— Миленько! — Лили возникла прямо у плеча, словно всегда там стояла.
Я вздрогнул, несколько капель из хрусталя плеснули на пол. Кровь неестественно потекла по паркету и юркнула в щель закрытого металлического люка.
— Куда смотришь? Я здесь! — щелкнула пальцами прямо перед моим носом.
— Этот люк…, что там?
— Обычная, канализация, не бери в голову. Лучше пей давай. Кровь в твоих жилах густеет без "топлива" и быстро станет как деготь, коли не будешь питаться. Потому сейчас твое лицо так хорошо выглядит! Так что никогда не забывай про еду! Но не отвлекаю более. У тебя впереди много дел. — она наклонилась к моему уху. — Следуй совету братика или осмотрись в доме. Здесь мно-ого всякого занятного. Только в подвал ни-ни — мы сами отведем туда позже. И даже не пытайся сбежать. Были такие – то шейку свернут, то сразу в пропасть. Хотя, ты и не сможешь. — Лили стала еще тише. — Коли глупости какие решишь с собой совершить, то наш уговорчик тут же аннулируется и сам знаешь, за кем мы тогда явимся.
На этом она, необъяснимым образом, растворилась в воздухе черным росчерком дыма. Умело у нее вышло задеть за живое… Залпом осушаю бокал, ощущая, как по жилам разливается чуждое тепло. Покидаю почти опустевший стол – здесь мне более делать нечего.

***
Выхожу в сад "подышать" ночным воздухом в надежде отогнать напряжение. Здание обступало этот клочок земли с трех сторон, но давящей тесноты не возникало. Пространство дышало собственным пустынным спокойствием. В центре застыла округлая беседка, чьи ажурные тени, танцевали на растущих рядом цветах под силой холодного лунного сияния. Белёсые и лазурные ликорисы хаотично рассыпались по земле, но все они тянули свои хрупкие лепестки вдаль – к высохшему стволу, повинуясь немому приказу. Это мертвое древо возвышалось у самого края обрыва – иссушенный страж, застывший на границе миров. Направляюсь к нему и замечаю, как его корни опасно зависли над бездной. Высоко. Там внизу, волны яростно дробились о скалы, вспарывая темноту взбешённой пеной. Океан был беспокоен, рокотал, словно скрывал правду, о которой живым знать не положено. Впрочем, таких здесь не привидится. Лунная дорожка дрожала на воде натянутой струной, и на миг мне показалось, что эта бездна еще не раз позовет меня к себе.
— Яблоня, — звучал голос за спиной, тихий, как шелест опавшей листвы.
Я не успел обернуться – незнакомец сам шагнул навстречу.
Видимо, бесшумно подкрадываться здесь в порядке вещей. Это был дядя Акеди, наряженный в серую юкату с едва различимым узором, запаханную слева направо и перехваченную широким темным поясом, а также обычные сандалии. Его руки венчали темные когти, а лицо, не сильно старое, но и не молодое, хранило печать глубокого шрама, тянувшегося от уха к губам. Правая мочка была рваной, а в черных волосах, собранных в небольшой хвост, густо проступала седина. Что ни говори – поздновато его обратили.
— Это яблоня, — вторил он, не сводя глаз с мертвого дерева. — И, как видите, жизнь давно покинула её.
— Проводите аналогию?
Его губы тронула тонкая, печальная улыбка.
— Хм… значит, вы не так просты, как пытаетесь казаться. Тогда позвольте сразу поинтересоваться — как вы смогли?
Я промолчал, и он продолжил:
— Когда мне впервые довелось вкусить человеческую плоть, я медлил, но вы… вы другое дело, накормили внутреннего зверя без колебаний.
— Полагаю, каждый, кто колеблется…, рано или поздно — проигрывает. Я предпочел иной путь. Да и кажется – организм под это заранее перестроен.
— Истинно так. ваши тело и разум приспособлены, но нравственность все еще никуда не делась… пока еще. Неужели вам так легко отбросить человечность? Так легко отдать контроль хищной натуре?
— Мы уже не люди, — отрезал я. — Какой смысл играть в лицемера? Не лучше ли поскорее… примерить новую кожу, чем наивно цепляться за… призрак прошлого?
Тут Акеди резко бросил взгляд на балкон второго этажа. Так он простоял несколько секунд. Мне тогда показалось, что вдалеке прозвучал едва уловимый звук закрывающихся дверей. Потом он развернулся обратно и положил ладонь на моё плечо. Его когти слегка коснулись ткани.
— Вы правы. Ничто не изменит монстров снаружи, но то, кто останется внутри, зависит лишь от нас. Не стану давить, но… попробуйте искусство. Оно может стать мостом, удерживающим тень того, кем вы когда-то были. Даже Асма не оставила свои кисти.
— Хорошо…, — слова соскользнули прежде, чем я их осознал. — А что вы такого сделали близнецам? Почему они так недоброжелательны к вам? — отчасти бестактный вопрос, но его невозможно было не задать.
Дядя вздохнул, его взор затуманился.
— Не стоит засорять этим голову.
— И все же. — настаивал я на своем.
Он медленно почесал лоб, протяжно выдохнул и продолжил речь.
— Эти дети злятся не на нас. Они в ярости от того, что они — другие. Им претит сама мысль, что у нас была жизнь до этого. Близняшки родились в проклятом мире и не знают иного солнца, кроме луны. Единственное, что они умеют в совершенстве — это причинять боль. Не ждите от них любви. Увы, их никто не в силах изменить...
— Не очень похоже на счастливую семью?
— Верно. Но мы с Асмой птицы высокого полета, — он убрал руку. — Не бойтесь за нас. Близнецы лишь сотрясают воздух, они не посмеют перейти черту. В доме Руфус — господин, он не любит вмешиваться, но знает, где предел, да и сам я за себя постоять смогу. А обидные слова… они не ранят того, чья душа чиста. Надеюсь, вы тоже не окажетесь исключением…
— Зачем тогда надо было покидать стол?
— А зачем сидеть за ним, когда тарелка пуста и нет подходящего собеседника?
— И то верно.
— А теперь, не изволите ли оставить меня?
Кивнув головой, неспешно направляюсь к дому, затем останавливаюсь у самой кромки сада и решаю обернуться:
— Дядя. В прошлом… я писал стихи.
Акеди замер. Его взгляд стал теплее.
— Не только вы, — едва слышно ответил он, возвращаясь к созерцанию горизонта.
Легкий ветер продолжил ласкать хрупкие цветы, словно заботливая мать лелеет дитя, пока одинокий самурай задумчиво стоял сторожа улыбающуюся Луну.

***
По возвращении, поместье встретило меня неприветливой пустотой. Я миновал стойки с доспехами по сторонам от лестницы, чьи пустые глазницы провожали меня подозрительным блеском. Не исчезало ощущение, что у этого дома есть своя воля. Казалось, стены наблюдают за мной, впитывая каждый шаг. Окружение наводило на мысль, что кроме семьи здесь не существовало никого: ни захудалого слуги, ни даже тени дворецкого. Лишь мои чувства уверяли в этом, как всегда ненадежные и способные подвести. Снова медленно осмотрел зал. В дальних углах ютились небольшие круглые столики с вазами, рядом – уютные скамьи с мягкими сиденьями; возле которых лениво отсчитывали время напольные часы с маятником. Но не они притягивали внимание. Сейчас мой взор приковало то, что я упустил ранее: прямо над дальней дверью висело колоссальное полотно – зимний сад с той самой яблоней. От картины веяло осязаемым холодом и рождалось чувство, что даже иней проступает в реальность сквозь краски. Внезапно, сознание начало затуманиваться, а потом ощущение быстро отступило, будто его и не было.
Направляюсь туда, откуда должен был спуститься по совету Лили, если бы не заблудился. Ковровая дорожка тянулась вверх диким языком голодного зверя, и я шел прямо в его пасть – дверной проем, пока путь не преградили Вельз и Мам;. Они встали как вкопанные, два стража у ворот в преисподнюю. Оба были в темных перчатках, скрывающих когти. Видимо, когтей не было у меня, да и близнецов. На вид брат — несколько младше, при условии, что подобное замечание вообще уместно среди нас. Он уставился всепожирающими глазами, обрамленными болезненной бледностью. Его волосы отличались от моих – только рыжим оттенком, а в довесок шли редкие веснушки на щеках и переносице. Нижнюю половину лица скрывала черная маска, а на плече темнела татуировка: два коралловых уробороса, вцепившихся друг другу в хвосты – символ бесконечного, зловещего цикла, живущий собственной жизнью. Смоляного цвета безрукавка с капюшоном, серые бриджи и простые кроссовки завершали образ.
Тетя держалась с вызывающим достоинством, балансируя на грани вульгарности. Кожа цвета сандала, гладко выбритая голова, возвышающаяся над нами с Вельзом почти на половину, длинные золотые серьги и массивное ожерелье, сияющие на фоне сапфировой рубашки с глубоким декольте. Почти черная обтягивающая юбка с высоким разрезом и торчащей из нее ногой, а также темные туфли на каблуках были дополнительной изюминкой ее образа. Разношерстная семейка – как ни крути. Ее взгляд, не менее голодный и пронзительный, оценивающе скользнул по мне, и она едва заметно кивнула брату, мол – "ну, что скажешь"? Вельз слегка прищурился; за маской угадывалась улыбка. Он протянул ко мне руку – зазывая вглубь восточного крыла, где, по всей видимости, располагались спальни взрослых, но момент прервал нарастающий шум из холла.
Мы вышли на балкон, нависающий над ним. Успеваю заметить закругленные лестницы по сторонам, уходящие вниз, очередные напольные часы и кучу зашторенных окон, выстроившихся у главной двери, словно легионеры вокруг центуриона. Где-то подо мной журчал фонтан, но этот звук тонул в приближающемся грохоте — снизу доносились крики и звук бьющегося фарфора. Постепенно в этом хаосе начали различаться слова:
— Ну сколько можно лезть под ноги, выродок?! — голос Бельфа вибрировал от ярости.
— П-п-прос… — заикался кто-то внизу.
Парень, предположительно лет семнадцати, в ливрее слуги и с темными волосами до плеч, ползком пятился к дверям спиной, сметая все на своем пути. Вельз нахмурился, но вмешиваться не стал. Мам; взяла его под руку и, кажется, это самую малость успокоило брата. Мне же оставалось лишь наблюдать. Бельф впечатал бедолагу в дверной косяк, схватив за шиворот и продолжил причитать.
— В прошлый раз ты едва не утопил мою сестру! Теперь еще и мельтешишь под ногами! Заруби себе на носу: ни один слуга не должен попадаться на глаза хозяевам! Понял?!
— Я… п-п…
— Завали варежку! П-п… Ф-ф…
— Довольно! — властный голос Руфуса, оборвал расправу.
Бельф нехотя разжал пальцы, инцидент угас, но не без яда напоследок.
— Запомни паскуда, тварь! Еще раз ошибешься — мигом окажешься за нашим столом. И уж поверь — не в качестве гостя. — он отпустил бедолагу.
— С-с-пас…
— Иди, пока дают, шваль…
Парень испарился в тенях мгновенно, будто испуганная крыса, сверкнувшая хвостом.
— Ну даешь, братик, — из ниоткуда возникла Лили. — Показал, кто здесь хозяин!
— Дедушка гордился бы мной, — осклабился Бельф.
Они стояли там довольные собой, пока на сцену не вышел еще один игрок.
— Какие чудесные детки… — раздался вкрадчивый голос Астер, там же внизу. — Но вам пора в библиотеку, мои сладкие. Идите к мамочке, я провожу вас к книгам…
Так близнецы исчезли, а в холле снова воцарился покой. Мой взгляд вновь был переведен на второй этаж. Вельз, наблюдавший за сценой, с облегчением прикрыл глаза и снова протянул ко мне руку. Его жест был безмолвным призывом следовать за ним. Тогда же вернулось и помутнение, заставшее ранее в трапезной. Я… почти вытянул свою в ответ, повинуясь зову внутреннего голоса. Это точно мое желание? Но прежде, чем всё произошло, вмешалась Асма…

***
Сестра вцепилась в мою ладонь с неожиданной силой. Она вела нас прочь, и мы неслись по коридорам так стремительно, что стены превратились в смазанные древесные полосы, пока ее длинный рубиновый шарф, почти до пола, вилял, словно хвост собаки.
Мы ворвались в спальню, соседствующую с моей. Асма разжала пальцы, и я по инерции сделал еще шаг, прежде чем остановиться. Она резко обернулась, и в глазах у нее вспыхнул холодный гнев.
— Что ты творишь?! — голос сестры сорвался на свистящий шепот.
— Пытаюсь стать частью декораций, — огрызнулся я, потирая запястье. — Вливаюсь в коллектив.
Мои ли это слова, или следствие помутнения?
— Ты хоть на миг задумался, куда и зачем они тебя звали?
— Полагаю, — хотели устроить мне незабываемую первую ночь, в лучших традициях этого склепа.
— Вот как…, — она выдохнула это так тихо, словно из нее выпустили воздух. — А я надеялась, что в тебе осталось хоть капля сопротивления. Что ты не станешь относится к этому кошмару, будто происходящее здесь – норма. Еще и эти любители инцеста… — брезгливо дернула плечом. — Благо, проклятые бесплодны, хоть в этом природа над нами сжалилась.
— Капля сопротивления? Говоришь так, будто знаешь меня. Да и разве теперь так важно, кем я когда-то был?
Она замолчала, и в комнате воцарилась тяжелая пауза.
— Сегодня я уберегла тебя. Посмотрим, надолго ли хватит твоей удачливости. Впрочем, после трапезной с тобой и так всё стало ясно.
— Теперь и приговор мне заранее выносишь? — подошел к ней на шаг ближе. — Вдруг на деле я лучше, чем кажусь?
— Охотно верю, — в ее голосе прорезался горький скепсис.
— Значит, для тебя я настолько… негодяй?
— А разве нет? Тогда объясни мне — почему?
— Я уже говорил Акеди: нет смысла сражаться с ветряными мельницами, когда ты… сам — часть ветра.
— Но некоторые продолжают бороться…
— Заметно. Близнецы просто в восторге от твоей "борьбы".
Она окинула меня взглядом, в котором не было ярости – только бесконечное, вымораживающее презрение. Так смотрят на предателя или на покойника, который еще не понял, что мертв.
— Думаешь, они тебе друзья?
— Ну… у мелких весьма скверный характер, не стану лукавить. Да и здесь именно из-за них... По крайней мере, мы теперь плывем в одной лодке. По одну сторону черты.
— Обживись еще немного, — она отвернулась, — и от твоего "мы" не останется даже пепла. Если вообще останется тот, кто сможет это осознать.
Асма отошла к открытой балконной двери. Комната тонула в густом полумраке, изрезанном косыми лезвиями лунного света. Занавески бились на ветру, точно бесплотные призраки, пытающиеся сорваться с крючков. Посреди этого хаоса стоял мольберт. Холст на нем был изорван когтями, а разлитые краски темными лужами запеклись на полу – немой крик о чьем-то дне, закончившемся катастрофой. Здесь не было зеркала, как в моей спальне, но зато стояла огромная двуспальная кровать, намек на иную степень одиночества.
Когда я подошел к Асме, вглядываясь в профиль – тяжелое ощущение в груди почти развеялось. Мы казались ровесниками, но в ней чувствовалось едва заметное старшинство или усталость. Лицо бледнее остальных; возможно, она намеренно недоедала, истощая себя. Ветер играл ее каштановыми кудрями, прихваченными гофре, а крошечная родинка под левой губой ловила бледный отблеск, точно застывшая слеза. В белом платье-водолазке, сером кардигане и парусиновых туфлях, она казалась хрупкой, неуместной для этого дома, творческой натурой. Ссориться с ней сейчас казалось особенно неправильным.
— Прости, — произнес я тихо, и это слово показалось чужеродным в окружающей тишине. — Не хочу ссоры, тем более в первый день. На меня… навалилось слишком много. Это обычное оправдания, понимаю…
— Видел Вельза? — ее вопрос прозвучал резко и с долей волнения.
— Что…?
— Когда-то он был ярким, словно пылающее солнце, наполненное жизненной энергией… А теперь? Он принял свою тьму без боя. Сложил оружие. Посмотри, во что он превратился, от него почти ничего не осталось. Хочешь стать таким же? Бледной тенью прежнего себя?
— Я не знаю, Асма. Просто не хочу создавать проблем или… чтобы их создавали мне. Прошлого не вернуть, как ни старайся.
— Сегодня у тебя вышло пройтись по краю пропасти, но что ты будешь делать завтра?
Она посмотрела на меня, и я увидел ее глаза: вместо клякс зрачки напоминали странные, распускающиеся цветы. Такие были только у нее.
— С каждой ночью безумие здесь густеет, как кровь в бокале. То, что ты видел сегодня — лишь рябь на поверхности. Даже не вершина айсберга…
Она запнулась, и фраза рассыпалась, не успев обрести форму.
— Сколько бы веков ни прошло, это место не станет святым. Мы в яме, которая перемалывает кости вместе с душами. Никто здесь не выйдет на свет целым. Мы обречены тонуть в бездонных пучинах отчаяния, и единственный вопрос лишь в том, кто из нас захлебнется последним…

***
Теперь мы стояли плечом к плечу. Сестра всматривалась в черную стену леса, а где-то на севере море тяжко дышало, словно пытаясь заглушить ее горькую исповедь.
— Получается, та картина в комнате… — я нарушил тишину, стараясь говорить ровно. — Она выглядит так, будто ее терзал дикий зверь. Это такой жест современного искусства?
— Много ли ты смыслишь в подобных вещах? — не оборачиваясь, спросила она.
— По крайней мере, очевидное подмечаю.
— Неудачная работа, не более. И я… несколько потеряла контроль...
— Понимаю.
Смена темы вытянула ее из оцепенения. Она чуть расслабила плечи.
— Значит, все полотна в поместье — твои?
— Увы, но ни одна из моих картин не была завершена.
Я невольно задался вопросом: сколько еще холстов пали жертвой ее "потери контроля"?
— Муза покинула? — поспешил спросить, пока мог.
— Считай, что так. Не люблю говорить об этом.
Асма слегка приподняла голову, подставляя лицо бледным лучам.
— Знаешь, иногда я думаю о всяких глупостях. Подобны мысли помогают расслабиться.
— Например?
— Луна так далеко… Даже оттуда, отраженный свет умудряется заливать землю холодным серебром. Но всё, что творится в этих стенах, будто не имеет к ней отношения. Кто она – безразличный странник или безмолвный надсмотрщик? Как и этот дом, она неизменна… как и эта нескончаемая ночь.
— И почему "нескончаемая"?
— Из-за силы данного места… Мы заперты здесь в вечных сумерках. Попытаться покинуть дом можно через парадный вход или шагнув в пропасть – прямиком в забвение. А стоит уйти в лес — и не заметишь, как здание вновь вырастет перед тобой, точно мираж.
— У нас тут некая карманная версия бермудского треугольника? — я попытался усмехнуться, но губы остались холодными.
— Что-то вроде. Однако не все здесь подвержено неизменности. Нашу природу никакой силой не обманешь. Как только начнет клонить в сон – сляжешь там же, где стоишь. Поэтому часы здесь повсюду. До шести утра нам желательно быть в постели.
— Полагаю, ванную лучше посетить заранее… пока на массу не надавил.
Сестра едва заметно усмехнулась, но тут же ее лицо омрачила тревога.
— Ванную? Нас моют слуги, пока мы пребываем в летаргии. И за порядком в поместье следят они же.
Меня передернуло. Мысль о том, что чьи-то чужие руки касаются моего неподвижного тела, была невыносимой.
— Слуги… купают нас, пока мы спим? Насколько же крепок этот сон?
— Крепче, чем можно вообразить. Хотя при истинной опасности мы пробуждаемся. Так было с Лили – когда она выскользнула из рук Натаниэля в наполненную ванну.
— Натаниэль… тот заикающийся парень из холла? Знаешь его?
— Некоторых знаю. Увы, я не лицезрела тот случай, но уверена — это был он. Всего год назад парень говорил совершенно нормально.
— Значит, это из-за…
— Моих младших брата и сестры.
— Твоих? Неужели вы кровная родня?
Асма горько вздохнула. Тема отнюдь не располагала к обсуждению в первое знакомство, но то ли от одиночества, то ли от желания излить душу — она не могла смолчать. Секрет так и просился наружу.
— Увы – это правда. Мы прямые потомки Руфуса и Астер. Я – первенец. Близнецы же родились мертвыми. Наш дед пожертвовал всем ради вечности рода, и Владыка исполнил его просьбу даже для них. Мы все прокляты, но участь Лили и Бельфа страшнее. Он забрал их тела… а спустя долгие века вернул. Представь, что чувствовала мать. Столетия безвестности – и вот ей уже не важно, что за существа вернулись к ней. Лишь бы были рядом. А отец – его душа загадочнее этой ночи… Близнецам почти все сходит с рук. Да – я старше по роду, но они получили проклятие напрямую. Так что сложно сказать, чья они семья на самом деле…
Ее лицо дрогнуло, но слеза так и не сорвалась – глаза мертвецов умеют лишь смотреть.
— Хватит о них, — резко оборвала она саму себя. — Давай сменим тему. — настаивала Асма, намеренно лишая шанса узнать подробности.

***
Долгий разговор о пустяках сделал ее лицо немного светлее. Словно два раненых зверя, мы молча зализывали друг другу раны в этом таинстве для двоих. Но идиллию прервал звон. Из глубин дома неслось многослойное биение десятков часов. Механизмы слились в гулкую какофонию, напоминая каждому о своём присутствии. А затем наступила тишина. Обманчивая, выжидающая, как хищник перед прыжком.
— Тебе пора. Не забыл? Нужно лечь вовремя.
— Забудешь о таком. Расскажи только одно, напоследок: почему нельзя в подвал?
Она посмотрела на меня потускневшим, почти прозрачным взглядом.
— Там всё и ничто одновременно. Рождение и смерть. Тайна, к которой не стоит рваться сразу. У тебя впереди целая вечность, Лиам. Иди. Со временем дом сам заговорит. — Асма запнулась. — Можно я буду называть тебя Лиам? Только между нами. Без имени совсем плохо, не находишь?
— Разве что, между нами, — кивнул в ответ. — Благодарю… Постарайся не потерять себя…, брат.

***
Я ушел. Тяжко осознавать, что в любой семье свои трещины, будь ты человек или его тень. Всегда найдутся те, кто обходит неприятности стороной, и те, кто упивается чужой скорбью. Вопрос лишь в том, куда это приводит. Асма посеяла во мне сомнение – крошечное, но живучее. И всё же, пока моё решение оставалось прежним. Ясно одно: многие скелеты придётся находить самому, и не уверен, что всегда это будет даваться легко…
Выйдя в коридор, слева замечаю промелькнувший силуэт Вельза. Согбенный, иссушенный, он скользнул в проем своей комнаты, напоминая полутруп. Что сделала с ним Мам;? Хотелось мысленно произнести: куда уж хуже, чем было? Настолько изможденным он выглядел.
Так прошли первые сутки в новом обличье – существа, ведомого жаждой и тайнами. В последний раз вглядываясь в оковы вечной ночи и приземляюсь на кровать. Мой взгляд снова упирается в потолок, будто намертво приклеенный к нему. Закрываю лицо ладонью, и тяжелый, летаргический сон уносит меня туда, где мне больше не суждено оказаться – подальше от этой прекрасной тюрьмы, которая навсегда останется таковой.
Тем временем, «айсберг» продолжал таять…

Холодным взглядом Луна
светит на одинокую яблоню,
вместе мы мерзнем в ночи.

© Copyright: Алекс Мортис, 2026
Свидетельство о публикации №226030801737