Проклятые - Cursed. Ночь I

Бастарды Миров: Проклятые. Ночь I. http://proza.ru/2026/03/08/1737

Рейтинг: 18+/NC-17. Не забудьте прочитать аннотацию, если вы еще этого не сделали! http://proza.ru/2025/12/20/36

Кошмар I
Мemеnto Vivere

Вы когда-нибудь совершали ошибки, пускающие корни так глубоко, что каждый день превращается в пытку? Мысли дробятся осколками, а тело не находит покоя. Сновидения мучают до бесконечности и не собираются отпускать, пока не выныриваешь из них в морозную реальность — только ради того, чтобы бесцельно смотреть в одну точку. Это однажды и случилось со мной…

***
Выжженным на сетчатке клеймом в памяти вспыхивает воспоминание о самом злополучном дне моей жизни, ставшем непреодолимой стеной между прошлым и будущим.
Духота… Сентябрь дышит в затылок, провожая приятеля-августа. Воздух влажный и тяжелый. Небесный свинец не пытается рассеиваться, а солнце бессильно бьется о густую пелену туч лишь затем, чтобы снова затеряться под плотным серым одеялом. Отчаянно цепляюсь за ускользающее воспоминание, впитывая каждую деталь: запах прибитой травы, холодеющее дыхание ветра, еле заметные капли дождя на коже и, разумеется, силуэт родного дома — оплота безопасности в неприветливом мире. Мое хрупкое камерное счастье, утекающее сквозь пальцы, неспособные его удержать…
К своим двадцати трем я успеваю набросать планы на будущее. Впереди остается последний год учебы на стыке востоковедения и архитектуры. Радует, что получится провести его вместе с Хелен.
Лени — так я нежно звал ее…
В кармане джинсов хранится кольцо — символ разделенных чувств, которое собираюсь подарить по возвращении. Желание заскочить к родным кажется короткой остановкой перед началом взрослой жизни. Да и не заехать я попросту не могу.
Разум туманен, но не все следы стерты…
Ловко перескакиваю через ступени крыльца, тянусь пальцами к звонку, но дверь отворяется раньше — оттуда выходит мать, сразу застывая на пороге.
— Сынок? Это ты? Это правда ты? Почему не предупредил о приезде?
— Хотел сделать сюрприз и не стал звонить заранее. Я… мне нужно о многом тебе рассказать.
Надо было…
— Боже, что-то случилось? Неужели в беду попал? — осекается она, опуская взгляд мне за спину. — И откуда здесь эти ребятишки?
— О чем ты? Какие...
Точно… тогда…
По обе стороны от меня стоят близнецы — мальчик с девочкой лет тринадцати, словно фокусники, выбравшиеся из тени. Они обхватывают мои ладони мертвенно-прохладными руками, напоминающими лапки енотов, жадно стиснувших добычу. Воздух сотрясает едва уловимая тревога, а их неподвижный, стеклянный взгляд таит нечто нечестивое, спрятанное в самой глубине зрачков. Невинные, мистически притягательные и при этом несколько неестественные лица напоминают надежные маски, вызывающие леденящий дискомфорт. Да — они не вызывают доверия. Совершенно не вызывают. Но разве можно ожидать неприятностей от детей? Тем более мать смотрит на них с бесконечной добротой, которая всегда была ее ахиллесовой пятой.
Еще как можно…
Они представляются новыми соседями — только въехали. Фургон на обочине, в чьем кузове до сих пор пылятся привезенные вещи, подтверждает их слова. Дети жалуются на отъезд родителей и скуку пустого дома, а потому напрашиваются в гости. Так вкрадчивые голоса близнецов разом обрывают нить начавшегося разговора, заставляя мир вращаться вокруг них.
— Эх, бедные малютки, — произносит мать, тяжело вздохнув. — Оставили вас одних в день въезда... Заходите скорее, а то к вечеру совсем похолодает.
— Не… вп… — слова застревают в горле, превратившись в обломки фраз.
— Прошу, входите, я сейчас что-нибудь состряпаю, да и Ноа, своего сынишку, предупрежу заодно о гостях!
— О, мы ничуть не голодны, — наигранно отзывается девочка, Лили.
— И-и-именно так, — подхватывает брат, Бельф. — А нам действительно можно войти?
— Ну разумеется!
Холод проникает за порог вместе с ними. Я чувствую, как судьба выносит приговор, пока каждый их шаг по половицам отзывается ударом судейского молотка. Матушка, добрая душа... никогда не умела отказывать в помощи.
Никогда…
Дети переглядываются и с ехидными ухмылками движутся в зал, где по-хозяйски устраиваются на полу, втягивая брата в бесконечные партии «Уно». Семья суетится вокруг них с фанатизмом заведенных кукол, лишенных воли, совершенно позабыв, что это наша первая встреча спустя годы. Хотелось выкрикнуть: «Я вернулся, я здесь… рядом…», но голос исчезает, а тело совсем не поддается. Исключительно мне они оставляют ясность ума. Чтобы все видел. Чтобы осознавал.
И все ради одного…
Змеиной украдкой Бельф движется ко мне, принимаясь нашептывать коварный план:
— Краткий пересказ твоей семейной драмы, братец: либо вы с мамашей навсегда забудете о младшем, либо ты придешь к нам, на доброво-ольных началах. Мы можем порешить дело и без тебя, но нам приятнее наблюдать за насекомым, самолично летящим к раскаленной лампочке. Помнишь, вы сами впустили нас. И отныне мы можем проникнуть сюда в любо-ое время. А потому изволь решить сей вопрос до полуночи, часики быстро тикают.
Был ли у меня выбор…?
Полночь незаметно приближается. Ступор, напоминающий сонный паралич, отпускает, позволяя сдвинуться с места. Родные остаются застывшими в тягучем анабиозе, и разбудить их никак не получается. Тогда я обнимаю Ноа так крепко, как только могу.
— Расти большим, — шепчу, целуя его в лоб. — Присмотри за мамой.
Отрадно знать, что он хотя бы останется не один…, надеюсь, эти твари сдержат слово.
Последний оплот безопасности...
Уже совсем скоро мне предстоит узнать, каково это — оказаться в объятиях Дьявола. Пожалуй, если не хочешь услышать ужасающий ответ, не задавай неудобный вопрос. Существа из преисподней терпеливо ждут в своей обители, смакуя каждую секунду моего промедления.
На улице царит кромешная тьма. Свет из проема соседского дома — манящая эска-удильщик в темной бездне. Каждое движение напоминает о кухонном ноже, припрятанном в заднем кармане под майкой. Шаг за шагом, подавляя дрожь, я приближаюсь к своей Голгофе. Вдох, выдох, вдох, выдох и еще раз. Дверь встречает приоткрытым ртом. Мило. Пора заходить. Тишина внутри стоит плотной пеленой, будто к ней можно прикоснуться. В центре коридора, чуть глубже от единственной горящей люстры, стоят они. Вокруг — никого, кроме нас и порхающих под лампой пылинок.
Их шепот липнет к коже невидимой паутиной:
— Какой послушный мальчик, сам пришел, — картинно произносит Лили.
— Мы уж думали идти за твоим братцем, но кролик на удивление оказался сообразительным.
Внутри меня все взвивается от ярости. Кролик? Внезапно в голову врезается понимание — я здесь не для того, чтобы покорно сдаться. Расстояние между нами — две протянутые руки, не более. Завожу руку за спину, рвусь вперед что есть мочи, заношу нож над проклятым сорванцом, представляя, как сброшу ухмылки с их лиц, и…
— Сто-оп, стоп, стоп… Так дело не пойдет, — слетает с уст Бельфа.
— Смотри-ка, сама наивность...
…и тут мои мышцы покорно замирают.
— Еще бы чу-уть-чуть, и ты заставил бы нас обнулить договор, — заканчивает он.
Близнецы выплывают из полумрака, перехватывают мои руки и заставляют нож с грохотом вывалиться на пол. Хватка такая сильная, будто сама смерть обрела пальцы. Им больше не нужно притворяться. Здесь, на своей территории, они — хищники, без опаски открывшие карты. Сейчас ничто не мешает разглядеть их глаза по-настоящему: вместо белков — мутные склеры цвета гнилой вишни, пронизанные темными пульсирующими капиллярами; зрачки — бесформенные кляксы чернил. У Лили слева не видно роговицы, а у Бельфа в правом теснится сразу два зрачка, словно один он украл у сестры. Что бы ни случилось — абсолютно неподвижные. Холод стекает по затылку, принося осознание неизбежности.
Хотя бы попытался…
Невидимые тиски чужой воли неотвратимо заставляют пасть ниц — меня ломают физически.
— Надеюсь, ты станешь ценным приобретением для нашей ба-альшой семьи, — язвительно тянет Бельф. — Ам…
Его мертвенные губы прижимаются к шее, и в артериях вспыхивает жгучая боль — словно в них вогнали два раскаленных штыря. С нескрываемым наслаждением он начинает вытягивать из меня жизнь. Смертельное онемение ползет от кончиков пальцев прямо к сердцу, и каждый вздох превращается в сдавленный крик, скорее всего, один из последних. Тени сгущаются, обволакивая мою обмякшую оболочку, а голоса детей доносятся глухо, будто издалека.
Неужели… это все…?
— Ооо, глянь-ка на него, Бельф, — кроличек почти обескролен... Быстро мы справились, не так ли? Не зря сами пошли вместо дилетантов!
Бельф не спеша проводит ладонью по лицу, стирая кровавые подтеки, будто варенье.
— Глупо было бы доверить им такую работу.
— Согласна, братик!
— Пошли водилу будить. Пусть пакует «груз» и везет нас в отель наконец, пока у кое-кого не кончилось терпение. Ты же зна-аешь, как мы не любим ждать.
— Хех, чую, скоро повеселимся на славу…
Рано или поздно любой допускает ошибку: большую ли, маленькую. Иногда каждый день, иногда единожды. Даже один необдуманный поступок может перевернуть все. Было ли правильным приезжать сегодня к семье? А приходить в этот странный дом? Или же, придя сюда, я проиграл вдвойне? Боюсь, узнать об этом никогда не получится. Медленно пролистываю воспоминания о прошедшем дне и с болью принимаю тот факт, что он и был последним — финальным аккордом моей истекающей жизни. Свет почти угас… Пора засыпать…

***
Невольно прихожу в себя во мраке незнакомой комнаты, продолжая блуждать в бесконечном наваждении, ставшем персональной вечностью. И все же признаюсь: еще никогда мой сон не отличался такой пугающей крепостью…

НОЧЬ I
ПОСМЕРТИЕ

Я сверлил глазами потолок. Боялся, что если попытаюсь отвести взгляд, то сотру роговицу о шероховатую побелку. Нависающая пустота отвечать не собиралась, а сновидение устремилось прочь, оставляя неприятное послевкусие. Где я? Сознание плыло масляным пятном на воде, пытаясь зацепиться за острые края реальности. Взгляд беспорядочно метался по сторонам, пока комната наконец не обрела четкие очертания.
Крохотное помещение душило, сдавливая высокими стенами. Даже зажатая между ними кровать у окна, наглухо задернутого шторами, вызывала легкую клаустрофобию. Массивный гардероб высился над душой, точно надгробный камень, а поодаль мерцало винтажное ростовое зеркало, чей блеск выглядел совершенно чужеродным. Справа от него примостилась тумбочка с погасшей масляной лампой, еще правее чернел дверной проем. Люстры не было. Темные древесные стены, пропитанные чужими историями, старательно скрывали очертания углов, но давили своей приземленностью, лишая душевного покоя. Пожалуй, меньше этого тесного ящика мог быть лишь чулан под лестницей.

***
Тело продолжало плыть в вязком полусне. Кончики пальцев с трудом шевелились, как и ноги, наполовину лишенные чувствительности. И все же получилось дотянуться до занавесок и сдвинуть их в сторону. Голубое лунное сияние мгновенно проникло в комнату, заставляя прикрыть глаза. В его свете кожа выглядела восковой, с отчетливым желтовато-зеленым отливом. Ногти налились пронзительной синевой, и явно не из-за ледяной воды. Что со мной? Дрожь прошила позвоночник. В панике принялся ощупывать лицо, затем спустился к шее. Задел два аккуратных, крохотных шрама с левой стороны, именно там, куда укусил Бельф — подарок, сохранившийся на память. Двинулся ниже. В груди царила пустота. Не ощутил ни пульса, ни биения сердца — одна глубочайшая тишина расползалась по внутренностям ледяной плесенью. Дразнящий отблеск зеркала вдалеке вновь приковал внимание, зазывая в глубины запыленного отражения. Пожалуй, кроме него тут некому было рассказать о случившемся… или, точнее, показать.
Опустил ступни на пол, где их тотчас обволок мертвенный холод досок. Вцепившись в стену, потащил едва отзывчивое тело к старинному стеклу, но на полпути ноги предательски подкосились. Рухнул, превратившись в марионетку с оборванными нитями. Взгляд приклеился к отражению прямо передо мной, пускай и не самым удачным способом. В нем застыл незнакомец: синеватые круги у глаз, фиолетовые контуры губ, подернутые мутной дымкой вертикальные зрачки — взор мертвеца. Приподнял губу: зубы остались прежние, человеческие — небольшая деталь, сохранившаяся от прошлого. Уцелели и вьющиеся русые волосы, казавшиеся безжизненными, как у манекенов-близнецов. На мгновение я даже поверил в наше кровное родство.
Таков теперь он — чужак, смотрящий на меня через зеркальный портал, переродившаяся плоть, натянутая поверх старой и стирающая все человеческое. Надежные оковы, заключившие внутри себя прежнюю личность, чей голос не пробивается сквозь издевательски знакомую оболочку извращенной натуры. Никто не услышит оттуда отчаянный крик — даже я… А кто теперь этот «Я»? Разве этот вопрос хотел задать? И без прелюдий понятно, кто. Машинально попытался вытереть накатившиеся слезы — сухо. Эти уставшие глаза больше не могли скорбеть. ...Прости, Ноа, прости, мама, надеюсь, в вашей памяти останется лучшая часть меня, медленно увядающая в безвестности…

***
Снаружи зашелестели шаги и резко замерли у самого порога. Со скрежетом, похожим на стон, деревянная дверь ожила, но тот, кто стоял за ней, медлил, растягивая удушающее ожидание. Затем в комнату влетел вихрь неестественной живости в облике маленькой девочки. Волосы цвета спелого ячменя мягко лежали на ее плечах, а две пряди, перехваченные красными бантами, задорно торчали в стороны над заостренными ушами. В укороченном бордовом жакете и пышном белоснежном платье она напоминала балерину, сбежавшую из старой музыкальной шкатулки, — фарфоровую куклу с остекленевшим взглядом. Идиллию рушили лишь босые ступни с тонкими темными коготками. Это — Лили. Палач, вместе с Бельфом оборвавший нить моей жизни, превратив ее в декорацию для чудовищной игры, затянув меня сюда против воли. Прошлое фантомной болью отзывалось в груди, но оно увязло там, в мире живых, а я застрял здесь — в лакированной тюрьме, насквозь пропитанный оцепенением.
— Давно-о проснулся, малютка? — уголки ее губ чуть приподнялись.
При попытке ответить горло сковало спазмом. Я — рыба, выброшенная на берег: ни звука, ни глотка воздуха. Беспомощность накрыла волной, челюсть судорожно зашевелилась, а веки — нервно задрожали.
— Что такое? Не можешь и слова вымолвить? — ласково склонила голову набок. — Все в полном порядке, не о чем беспокоиться. Немного практики, и звуки получится приручить! Говорят, новенькие быстро свыкаются с мыслью, что их легкие — лишний груз. И ты не станешь исключением.
Приподняв корпус, оперся спиной о стену.
— Не… дышу…, — вытолкнул я вместе с остатками несуществующего тепла.
— Все верно! — ее лицо озарилось восторженным блеском. — Помню, довелось учить другого братика. Давно дело было… Он настолько искренне пытался заплакать... Так что не нужно расстраивать сестренку, хорошо? Я внимательно слежу за твоим прелестным личиком, — в голосе Лили проступила угроза. — А сейчас давай-ка попробуем тебе помочь, — добавила она с притворной заботой.
Паника парализовала, но она уже стояла рядом. Ее мягкие, прохладные ладони обхватили мои щеки, слегка потряхивая.
— Во-от та-ак. Видишь, совсем несложно. И немного напряги животик.
Это обучение? Или насмешка? Ее прикосновение странным образом притупило иглы тревоги, оставляя смирение в одиночестве. Не дышу. Как же так… Но нужно попытаться… говорить.
— К… Где я?
— Ты дома, братик.
Ужас этих слов накрыл с головой...
— Рада, что мы быстро поладили! Вижу, ты еще плохо двигаешься, но тебе должно хватить сил, чтобы добраться до столовой. Не на сестрёнкином же горбу кататься? Так что будь лапочкой: помой ручки в ванной — она через пролет, а потом спускайся к нам. Всем не терпится познакомиться с тобой! От ванной назад, потом до конца длиннющего коридора и вниз по лестнице — не заблудишься. Учти, сейчас мы в западном крыле. А в самом сердце дома — трапезная, наша общая гордость. Двинешься от нее на юг — упрешься в пустой холл, а на севере встретишь уютненький сад! Непременно полюьбуйся на него, когда будешь спускаться!
Вскользь зацепился за деталь — в зеркале отражался лишь я один… На месте Лили — лишь прозрачный дымный силуэт.
— Заметил, да? Жду не дождусь, когда и твое тело полностью изменится. Любуйся собой, пока есть возможность, — ехидно протянула она. — Хорошо хоть одежду они сохранили, а то пришлось бы заставить слуг шить новую в спешке. Но все еще впереди! Пожалуй, на этом представление окончено — оставляю наедине в личной комнатке! Искренне надеюсь, что здешний холод не успел стать для братика невыносимым, — уходя, пробурчала себе под нос.
— Н… Но…

***
Я не сводил взгляда с приоткрытой двери, не в силах поверить в произошедшее. Медлю, цепляюсь за каждую секунду, зная, что перед смертью не надышишься… Ха… перед смертью, да? Вовремя спохватился. Но от того, что я буду здесь сидеть, ничего не изменится, верно? Собрав остатки воли, встал и направился к выходу — внизу заждалась семья.
До ванной рукой подать, но зеркалом она была обделена, и причина напрашивалась сама собой. А коридоры… слабо освещенные настенными свечами, выглядят бесконечными, наспех вырванными из чужого кошмара. Половицы стонут под ногами, жалуясь на мой вес, приглушенный свет бьет по вискам, а мертвая тишина оказывается вполне осязаемой. Прислоняюсь ухом к стене: там, внутри массива, слышится еле уловимое копошение, довольно жуткое и бесформенное.
В конце восточного пролета мелькает тень — одно мгновение — и снова пустота. Сглатываю несуществующий ком в горле и шагаю прочь отсюда, к окну, озарявшему путь полуночным сиянием.

***
Задержался... Но в таком странном месте небольшая заминка кажется частью некоего замысла. Передо мной раскинулся просторный зал, залитый призрачным серебром. Огромные окна с распахнутыми шторами обнажали черноту неба, превращая стену в гигантскую витрину. Луна медленно прощупывала каждый дюйм пространства, пытаясь выведать тайны, сокрытые в доме. Там, за стеклом, в объятиях ночи, надрывно стрекотали цикады, чей колючий звон вгрызался в нескончаемую тишину за невидимым барьером.
Лестницы, костяными объятьями, сходились у круглого эркера в самом низу. Его окружали пилястры, подобно безмолвным атлантам подпирающие потолок, а внутри в вечном карауле застыло чучело гризли — могучий страж, встречающий каждого дерзнувшего приблизиться к саду. С двух сторон от лестниц шли галереи, пролегавшие мимо простенков с картинами в золоченых рамах и скрывавшиеся в глубине дома. Живопись разделяла глубокие ниши, где под защитой перил прятались оконные проемы внутренних спален. Посередине зала, прямо над овальным столом, свисала массивная люстра, похожая на застывший водоворот света с восковыми сосульками. Стены дышали тяжелым лоском.
Спускаюсь. Все еще взволнован. Ноги дрожат, а эхо шагов непристойно разносится по трапезной, нарушая привычную тишину. Пальцы крепко сжимают перила — последнюю опору в мире, который перестал быть моим. Финальная ступенька — и вот я направляюсь к столу, рассчитанному на десятерых. Сейчас два стула пустуют, а третий отодвинут, ненавязчиво предлагая присесть. Прямо напротив сидит Лили, еле сдерживающаяся, чтобы не заговорить... И терпение ее вышло быстро.
— В делах закопался? — произносит она со змеиной усмешкой. — Не беда. Иди скорее к нам, а то на тебе лица нет. Садись давай, коли ноги держат… Мы-то почти откушали.
Присаживаюсь, чувствуя, как деревянный стул прогибается под весом тела. Лили продолжает буравить взглядом.
— Ну, как тебе наша обитель, братик?
Пытаюсь вспомнить, каково это — говорить, и судорожно напрягаю мышцы живота, выталкивая воздух через силу. Получилось сипло и рвано:
— Ба… Басараб… оценил бы… по достоин-ству.
— О, неужели? — театрально вскидывает бровь. — Наш дом скромнее средневекового замка, но сравнение мне льстит… А портрет его висит прямо у меня над камином, между прочим. Печально, что не голова, — цедит девчушка с неожиданной досадой. — Хватило ж наглости сравнить с нами жалкого смертного… Хотя можно ли от людей ожидать иной ограниченности?
— Значит, вы не… родствен-ники? — позволяю себе холодную усмешку. — А то... сход-ство налицо.
Уголок ее губ почти незаметно дергается, но она держится невозмутимо.
— Пф… Не смеши! Картину завещал дедушка. А подарки нужно чтить, какими бы они ни были.
На минуту беседу прерывает двойная дверь, со скрежетом распахнувшаяся в дальнем конце зала.

***
— Да я вовремя! — крикнул Бельф, переступив порог. — На самом интересном поспел!
Перекошенная ухмылка, зачесанные назад короткие волосы под восьмиклинкой, лазурный вязаный жилет и ладонь, методично почесывающая живот под неряшливо заправленной светлой рубашкой — так он и вошел. Лили дождалась, пока брат плюхнулся рядом, и продолжила.
— Нас двоих ты уже знаешь, — опершись на стол, она ведет рукой по часовой. — Руфус — наш отец, средний брат Вельц, сестра Эсма, матушка Самония… и дядя с тетей: Акэди и Насмода. Теперь мы твоя семья. Запомни, братик, мы — это все, что у тебя осталось.
— П-приятно… познако-миться, — мой голос надламывается. — А меня зо-вут…
Лили драматично поперхивается.
— Да никак тебя не зовут. Рано еще, — обрезает она.
— В смы-сле ни…
Бельф бьет кулаком по столу. Тяжелый гул заставляет посуду вздрогнуть. Все затихают, и он берет слово.
— Не стоит тебе лепетать о прошлом, братец. Считай, не было его. Имени, кстати, тоже. Надеюсь, повторять не придется?
Я не знаю, что сказать. Просто молчу.
— Вот и славно. Обживись тут подольше. Подрастешь — и имя найдется, — подводит он. — А впредь постарайся обойтись без неуважения.
Девчонка снова ухватывается за свое:
— Изволь наконец присоединиться к ужину, а то еда пропадет почем зря.
Верно подмечено, чувствую себя слабо. Передо мной лежит стейк, сочащийся темным соком, и бокал с густой багровой жидкостью. На минуту закрываю глаза. Отныне я один из них, и как бы себя ни чувствовал, не стоит показывать слабость. Выбор сделан давно — еще до трапезной, до пробуждения в спальне. Еще в тот самый день, отдаливший меня от настоящих родных. Закономерный финал. Имеет ли смысл сопротивляться сейчас? Внутри борются две силы, но сильнейшая ведет меня. Беру в руки нож с вилкой. Начинаю нарезать… кровавый стейк.

***
Не сводя глаз, Лили выдерживает паузу и продолжает:
— Разве тебе не интересно, из чего он?
Слова звучат, когда первая вилка замирает у моих губ. Я не хочу знать. Глотаю. Слюна мгновенно заполняет рот, инстинкты реагируют быстрее, чем разум успевает осознать происходящее. Ломтик исчезает внутри.
— Молодчинка! — сияет Лили. — Давай еще один за сестренку, и семь за остальных!
Донимать меня — ее новое занятие? Безвкусно. На миг остановившись, пытаюсь узнать почему.
— Скоро ощущения вернутся. Потерпи пару дней... — она задумчиво чешет нос. — И старайся резать помельче. Пока клыки не прорезались и челюсть не окрепла — жевать будет тяжко.
И правда нелегко жуется. Стоп, что?
— Клы-ки? У меня все на… месте.
— Н-нээ-э…, — шамкает Бельф, усердно пережевывая мясо. — Эт сейчас так-х. Па-адажжи пар-р дней, они и вы-ыпдут.
Отрезаю очередной кусочек. В голове пульсирует мысль: я точно не в себе. Преспокойно сижу за столом с чудовищами и обсуждаю типичную для них бытовуху.
— Слы-ышь, — Бельф впивается в меня взглядом. — Тэ-эбе ка-ак, на-амана есть за-адм наперет?
— О чем… речь?
— Ты же не всегда был леф-фшой, да?
Смотрю на свои руки. Вилка в правой, нож в левой… Раньше все иначе. Я даже не заметил, насколько тело перестроилось, вывернулось наизнанку.
— Тепрь здесь на аднаго уника-ального больш! — глотает он остаток. — Я стра-ашно польщен тем, насколько сильно мы повязаны, — брат бьет кулаком в правую грудь и продолжает. — Аж сердце прыгает! Но не обольщайся. Поскольку семья тебя приняла — веди себя прилично. Любой торчащий гвоздь забивают по са-амую шляпку. Был тут у нас один казус… — Бельф мельком глядит на безмолвного Вельца. — Да весь вышел. В общем, можешь обращаться к нам с сестрой, мы для тебя открытый фолиант. Хоть я и не люблю играть в няньки, но твоя мордашка мне по душе, так что окажу услугу, коль придется. Не броса-ать же на произвол своего опарыша?
— То есть ты мне… и брат, и отец? — начинаю получше выговаривать.
— Ха! Технически — да. Но у нас все просто: старшинство по силе крови, то есть — по времени возрождения.
Бельф переводит внимание на полутень в дальнем углу стола.
— На худой конец, обратись к Акэди, местному заморышу. Старпер запоет хоть с кем, что в его положении со-овсем не удивительно. Или можешь… — он запнулся, покачав головой. — Хотя не, беседа с Эсмой — пустая затея. Пташка опять начнет проявлять бунтарскую сущность. Не то чтобы это плохо, но уж очень она любит забивать голову всяким мусором новооперившимся. Всюду сует свой клюв, куда не просят, и, что не менее прискорбно — порой позволяет себе слабость, именуемую жа-алостью. В нашем роду презираются подобные девиации, но увы — в любом стаде найдется паршивая овца.
Внезапно раздается звон упавших столовых приборов, прерывая Бельфа на полуслове.
— Я не голодна.
Бросив короткую фразу, Эсма встает, дядя молча следует ее примеру. Тогда мать семейства, доселе хранившая молчание, кричит вслед уходящей дочери:
— Дорогая, брат лишь истину сказал! Пора выказать достоинство, подобающее твоему имени, а не сбегать из-за стола, проявляя малодушие! Почему ты так слепа?!
Акэди же Самония будто полностью вычеркивает из реальности. Иногда безразличие куда страшнее ненависти. Интересно, замечает ли его здесь хоть кто-то? Бельф делает вид, что не обращает внимания на демарш, и, прокашлявшись, возвращает власть над моментом.
— Кхм, кхм… Надеюсь, ты уловил суть, братец — многого от тебя не требуется. Держись паинькой — и все будет тип-топ. Capiche?
— А у меня… есть выбор?
Малой ехидно улыбается.
— Бы-ыстро смекаешь. Так что учись, вдыхай окружение всеми порами! Попытайся стать частью этого места, как оно хочет стать твоей! Позволь ему пропитать каждую клеточку твоего тела! И — добро пожаловать в семью!  — Бельф поднимается, поправляя кепку. — С прелюдиями на сегодня все, пойду-ка я к себе. Побалакали да хватит — измотал меня бесконечный треп. Покеда!
Он ушел. Вот тебе и близнецы: настолько похожие и разные одновременно. Никто не посмел перечить ему. Каждый держал язык за зубами. И теперь все сидят неподвижно, с видом восковых фигур в музее ужасов.
Передо мной остался бокал. В глубине багряной жидкости плавают два кубика льда. Следовало начать именно с него, а не бросаться на основное блюдо, но уже не суть важно. Пора попробовать.
— Миленько! — Лили возникает у правого плеча, неотделимая от ночных теней.
Невольно вздрагиваю, несколько капель из хрусталя плещутся на пол. Кровь неестественно течет по паркету и ныряет в щель закрытого люка.
Она щелкает пальцами прямо перед моим носом и произносит:
— Куда смотришь? Я здесь!
— Железный люк…, что там?
— Обычная канализация, не бери в голову. Лучше пей давай. Кровь в твоих жилах густеет без топлива и быстро остановится, коли не будешь питаться. Оттого сейчас твое лицо выглядит здоровее! Никогда не забывай про еду — простое правило, не находишь? Но не отвлекаю более. У тебя впереди мно-ого дел, — она наклоняется к моему уху. — Следуй совету братика или осмотрись в доме. Здесь довольно занятных вещей. Только в подвал ни-ни — мы сами отведем туда позже…
На этом она необъяснимым образом растворяется в воздухе черным росчерком дыма. Залпом осушаю бокал, ощущая, как по жилам разливается чуждое тепло. Я покидаю почти опустевший стол — здесь больше нечего делать.

***
Вышел в сад «подышать» ночным воздухом в надежде отогнать напряжение. Здание обступало дивный клочок земли с трех сторон, но давящая теснота не ощущалась. Пространство дышало собственным пустынным спокойствием. В центре застыла округлая беседка, чьи ажурные тени танцевали на растущих рядом цветах под холодным сиянием. Белесые и лазурные ликорисы хаотично рассыпа;лись по земле, но каждый тянул хрупкие лепестки вдаль — к увядшему стволу, повинуясь немому приказу. Иссушенное древо возвышалось у самого края обрыва, лениво протягивая корни к бурлящей стихии — бледный страж, застывший на границе миров. Там внизу волны яростно дробились о скалы, вспарывая темноту взбешенной пеной. Океан был беспокоен, он рокотал, скрывая правду, о которой живым знать не положено. Однако таких здесь не водилось. Лунная дорожка дрожала на воде натянутой струной, и всего на миг возникло ощущение, что эта бездна еще не раз позовет к себе.
— Яблоня, — тихо прозвучал за спиной голос, шелестом опавшей листвы.
Не дав обернуться, незнакомец сам шагнул навстречу. Бесшумно подкрадываться здесь в порядке вещей? Им оказался дядя Акэди, облаченный в бледно-серое кимоно с едва различимым узором, чей ворот был запахан справа налево. Поверх красовались традиционные штаны-хакама, а на голых стопах держались слегка изношенные сандалии-дзори. Руки венчали темные когти. Лицо, не сильно старое, но и не молодое, хранило печать глубокого шрама, пролегшего от уха к губам. Правая мочка выглядела рваной и в черных волосах, собранных в небольшой хвост, густо проступала седина. Что ни говори — поздновато его обратили.
— Это яблоня, — повторил он, не сводя глаз с мертвого дерева. — Нетрудно заметить, дни ее давно прошли…
— Проводите аналогию? — перебил я.
Его губы тронула тонкая, печальная улыбка.
— Хм… а вы не просты. Тогда позвольте сразу поинтересоваться — как у вас получилось?
Мои губы молчали в ожидании ясности. Он продолжил:
— Когда мне впервые довелось вкусить человеческую плоть, я колебался, но вы — другое дело. Накормили внутреннего зверя без промедления.
— Думаю, каждый, кто колеблется… рано или поздно — проигрывает. Я предпочел иной путь… Да и кажется — организм под это перестроен.
— Истинно, ваши тело и разум приспособлены, — тихо согласился он. — Но нравственность… нравственность — упрямая вещь. Неужели вам так легко перешагнуть через порог, за которым кончается человек и начинается чистый голод? Большинство цепляется за остатки былой жизни, но вы без колебаний впустили тьму внутрь. Неужели в вашей душе совсем ничего не дрогнуло?
— Мы уже не люди, — отрезал я. — Какой смысл играть в лицемера? Не лучше ли поскорее… примерить новую кожу, чем наивно цепляться за… призрак прошлого?
Акэди грустно усмехнулся и покачал головой:
— Когда-то я рассуждал так же. От чего без сожалений вычеркнул «мудрость» из прежнего имени. Зачем она мне теперь? Остался иероглиф «свет» — напоминание о годах юности. А пустоту заменил обрубком посмертного имени, записанным варварской катаканой. Живые так себя не зовут, но и я ведь не человек.
— И поэтому… — продолжил я, завороженный этим откровением.
Акэди не успел ответить. Он резко бросил взгляд на балкон второго этажа, туда, где я застыл, когда спускался в трапезную. В ту минуту казалось, прозвучал еле уловимый звук закрывающихся дверей. Дядя стоял неподвижно несколько секунд, а потом развернулся обратно, положив ладонь на мое плечо. Его когти осторожно задели ткань.
— Ничто не изменит монстров снаружи, но то, кто останется внутри, зависит лишь от нас. Не стану давить, но… попробуйте искусство. Оно может стать мостом, удерживающим тень того, кем вы когда-то были. Даже Эсма не оставила свои кисти.
— Хорошо…, — слова соскользнули прежде, чем я их осознал. — Поэтому близнецы недоброжелательны к вам? — отчасти бестактный вопрос, но его невозможно было не задать.
Акэди задумался, взгляд стал отрешенным.
— Не стоит засорять голову.
— И все же. — настаивал я.
Почесав лоб, он выдержал небольшую паузу.
— Эти дети злятся не на нас. Двойняшки в ярости от того, что — другие. Им претит сама мысль, что у нас была жизнь. Дети родились в проклятом мире и не знают иного солнца, кроме луны. Единственное, что они умеют в совершенстве — причинять боль. Не ждите от них любви, потому что никто не в силах изменить это...
— Не очень похоже на счастливую семью?
— Верно. Но мы с Эсмой птицы высокого полета, — он убрал руку. — Не бойтесь за нас. Близнецы лишний раз воздух сотрясают, но перейти черту не посмеют. В доме Руфус — господин, он не любит вмешиваться, но знает, где предел, да и сам я за себя постоять смогу. А обидные слова… они давно не ранят.
— Зачем тогда ушли из-за стола?
— А зачем сидеть за ним, если тарелка пуста и нет подходящего собеседника?
— И то верно.
— А сейчас не будете ли вы столь любезны оставить меня?
Я кивнул и неспешно направился к дому, затем остановился у самой кромки сада и решил обернуться:
— Дядя. В прошлом… я писал стихи.
Акэди замер. Его взгляд стал теплее.
— Не только вы, — ответил он, возвращаясь к созерцанию горизонта…
Легкий ветер ласкал хрупкие цветы, пока одинокий самурай задумчиво сторожил улыбающуюся Луну.

***
Поместье встретило неприветливой пустотой. Бездонные глазницы рыцарских доспехов проводили подозрительным прищуром, едва я миновал лестницу. Не исчезало ощущение, что у дома была своя воля и он наблюдал за каждым шагом. Они следят за мной? Тишина нашептывала, что кроме семьи здесь не осталось ни единой души: ни захудалого слуги, ни даже тени дворецкого. Чувства пытались уверить в этом — ненадежные и способные подвести.
Не спеша я снова осмотрел зал. В углах от дальней двери под колоннами, удерживающими галереи, ютились небольшие круглые столики с канделябрами, рядом — уютные скамьи с мягкими сиденьями, возле которых лениво отсчитывали время напольные часы. Но не они притягивали внимание. Фокус сместился на упущенную ранее деталь: прямо над дверью висело колоссальное полотно — зимний сад с той самой яблоней. От картины веяло осязаемым холодом, словно иней проступает в реальность сквозь краски. Внезапно сознание начало путаться, а ноги сами продолжили марш. Ковровая дорожка тянула по старому маршруту языком голодного зверя — наверх, и я покорно шел прямиком в пасть через нескончаемую галерею. Скоро наваждение отступило, не оставив и следа. Я замер. Именно в этот миг Вельц с Насмодой преграждают путь. Они стоят как вкопанные — два стража у ворот в преисподнюю. Оба — в темных перчатках, скрывающих когти. Я ими не обладаю — да и у близнецов их нет.
Брат выглядит младше, если такое суждение здесь уместно. Он впивается в меня всепожирающими глазами, обрамленными болезненными тенями. Темные склеры создают ощущение бездонности, утягивая в глубины, а суженые точечные зрачки застывают в предвкушении. Волосы тянутся до плеч и отливают густой темной медью, вздымаясь жесткими угловатыми прядями, а вся одежда, от тканевой маски, закрывающей низ лица, до безрукавки с капюшоном — монохромна, как и его внутренний мир. Он действительно настолько бесцветен? Оттого острее проступают редкие веснушки на переносице и странная татуировка на правом плече: два коралловых уробороса, вцепившихся друг в друга — бесконечный цикл, застывший в трагичной позе.
Тетя держится с вызывающим достоинством, балансируя на грани вульгарности: кожа цвета сандала, гладко выбритая голова, возвышающаяся над нами едва ли не на ладонь. Длинные золотые серьги и массивное ожерелье сияют на фоне сапфировой рубашки с глубоким декольте. Почти черная обтягивающая юбка с высоким разрезом обнажает кожу бедра, а зрачки пульсируют, неестественно растягиваясь. Ее пронзительный взгляд оценивающе скользит по мне. Разношерстная семейка, как ни крути. Она едва заметно кивает брату, мол — «ну, что скажешь»? Наверно, говорить напрямую мешает мой низкий статус. Вельц слегка прищуривается, и за маской угадывается ухмылка. Он протягивает руку, увлекая меня вглубь восточного крыла, но касание обрывает нарастающий шум из холла.
Мы вышли на балкон, нависающий над ним. Взгляд сразу зацепили закругленные лестницы по сторонам, очередные маятниковые часы и ряд зашторенных окон, выстроившихся вокруг главного входа. Где-то подо мной журчал фонтан, но его звук тонул в приближающемся грохоте — снизу доносились крики и звон бьющегося фарфора. Постепенно сквозь хаос проступили слова:
— Ну сколько можно лезть под ноги, выродок?! — голос Бельфа вибрировал от ярости.
— П-п-прос… — заикался кто-то внизу.
Парень с угольно-черными волосами до плеч, лет восемнадцати, ползком пятился к двери, сметая все на своем пути. Вельц нахмурился, но вмешиваться не стал. Насмода взяла племянника под руку и, кажется, это малость его успокоило. Тем временем, сцена продолжалась. Бельф успел впечатать бедолагу в дверной косяк, схватив за шиворот.
— В прошлый раз ты чуть не утопил мою сестру! Теперь смеешь путаться под ногами! Заруби на носу: ни один слуга не должен появляться перед хозяевами без должного разрешения! Понял?!
— Я… п-п…
— Закрой рот! П-п… Ф-ф…
— Довольно! — властный голос Руфуса оборвал расправу.
Бельф нехотя разжал пальцы, инцидент угас, но не без яда напоследок.
— Запомни паскуда, тварь! Ошибешься еще хоть раз — мигом запру в бойлерной… даже лучше — приглашу к нам на стол, — прошипел он, отпустив бедолагу.
— С-с-пас…
— Иди, пока дают, шваль…
Парень точь-в-точь испуганная крыса, мелькнув полой ливреи, испарился в тенях.
— Ну даешь, братик, — появилась из ниоткуда Лили. — Показал, кто здесь хозяин!
— Дедушка горди-ился бы мной. — лениво осклабился Бельф, вернувшись в привычное состояние.
Они стояли там довольные собой, когда на сцену вышел новый игрок.
— Какие чудесные детки… — раздался вкрадчивый голос Самонии подо мной. — Но вам пора в библиотеку, мои сладкие. Идите под мое крылышко, я провожу вас к книгам…
Бельф закатил глаза, но спорить не стал — двойняшки развернулись и ушли прочь, скорее от скуки, чем по приказу.
В холле снова воцарился покой. Пора вновь перевести взгляд на второй этаж. Вельц, наблюдавший за сценой, с облегчением прикрыл глаза и снова протянул руку. Его жест был безмолвным призывом признать его власть и последовать за ним. Тогда же вернулось и помутнение, вспыхнувшее ранее в трапезной. Я… почти протянул ладонь в ответ, лишенный контроля над телом и внемлющий внутреннему зову. Что со мной? Но прежде чем руки соприкоснулись, вмешалась Эсма…

***
Сестра вцепилась в мою ладонь с неожиданной силой и увела прочь. Мы так стремительно неслись по коридорам, что даже стены превратились в смазанные полосы. Ее шарф летел следом, разрезая воздух огненным росчерком.
Ворвавшись в спальню, соседствующую с моей, Эсма разжала пальцы. Она резко обернулась, и в ее глазах вспыхнул холодный гнев.
— Что ты творишь?! — голос сестры сорвался на свистящий шепот.
— Пытаюсь стать частью декораций, — огрызнулся я, потирая запястье. — Вливаюсь в коллектив.
Я точно именно это хотел сказать?
— Задумайся хоть на миг, куда и зачем они тебя звали!
— Наверно, желали устроить кровавое крещение в лучших традициях семейного склепа.
— Да уж… — прозвучало тихо, словно из нее выпустили воздух. — Я надеялась, что в тебе зиждется хоть капля сопротивления, что ты не станешь относиться к этому кошмару как к норме. Еще столкнулся с этими… — она брезгливо дернула плечом.
— Капля сопротивления? Много ли ты обо мне знаешь?
Она замолчала, и в комнате повисла тяжелая пауза.
— Сегодня я уберегла тебя. Посмотрим, надолго ли хватит твоей удачливости. Впрочем, после трапезной мне все стало ясно.
— Заранее приговор выносишь? — сделал к ней шаг. — Вдруг на деле я лучше, чем кажусь?
— Охотно верю, — в ее ответе прорезался горький скепсис.
— Значит, для тебя я настолько… негодяй?
— А разве нет? Тогда объясни мне — почему?
— Я уже говорил Акэди: нет смысла сражаться с ветряными мельницами, если ты… сам — часть ветра.
— Но некоторые продолжают бороться…
— Заметно. Близнецы просто в восторге от твоей «борьбы».
Она посмотрела на меня с ранящей, глубокой горечью, в которой не было ярости — лишь бесконечное разочарование. Так обычно смотрят на предателя или на прокаженного.
— Думаешь, они тебе друзья?
— Ну, у мелких весьма скверный характер, не стану лукавить. Да и оказался из-за них... — горло пережало от внезапной боли. — По крайней мере теперь мы плывем в одной лодке, по одну сторону черты.
— Поживи тут еще немного, — она отвернулась, — и от твоего «мы» не сохранится даже пепла. Останется ли вообще тот, кто сможет это осознать?
Эсма отошла к открытой балконной двери. Спальня тонула в густом полумраке, изрезанном косыми лезвиями лунного света. Занавески бились на ветру, точно бесплотные призраки, пытающиеся сорваться с крючков. Посреди комнаты стоял мольберт. Холст был изорван когтями, а разлитые краски темными лужами запеклись на полу — немой крик о чьем-то дне, закончившемся катастрофой. Зеркала здесь не было, но сквозь хаос проступали очертания большой двуспальной кровати — намек на иную степень одиночества.
Когда я подошел к Эсме, вглядываясь в профиль — тяжесть в груди почти отпустила. Мы казались ровесниками, но плечи сестры давила какая-то вековая усталость. Кожа выглядела алебастрово-бледной на фоне налитых кровью остальных лиц. Возможно, она намеренно недоедала, истощая себя. Ветер играл каштановыми кудрями, прихваченными гофре, а крошечная родинка под левой губой ловила бледный отблеск, точно застывшая слеза. В глухом белом платье и простом сером кардигане она казалась хрупкой, совершенно чужой для этого особняка творческой натурой. Ссориться с ней не хотелось.
— Прости, — произнес я тихо, и слово прозвучало чужеродно в окружающей тишине. — Это мой первый день и на меня… навалилось слишком много. Обычное оправдание, понимаю…
— Видел Вельца? — спросила она с затаенным волнением.
— Что…? — я растерянно моргнул, внутри заскреб холод, а перед глазами на мгновение вспыхнул образ протянутых перчаток.
— Однажды он был ярким, пылающим солнцем, переполненным энергией… А что сейчас? Он принял тьму без боя, сложил оружие. Посмотри, во что он превратился, от него почти ничего не осталось... Хочешь стать подобным ему? Бледной тенью прежнего?
— Я не знаю, Эсма. Просто не хочу создавать проблем или… чтобы их создавали мне. Прошлого не вернуть как ни старайся.
— Сегодня у тебя вышло пройтись по краю пропасти, но что будешь делать завтра?
Она посмотрела на меня, и в полумраке проступили глаза: вместо привычных темных клякс зрачки напоминали странные, распустившиеся лепестки. Такие были только у нее.
— С каждой ночью безумие здесь густеет подобно крови в бокале. То, что ты застал сегодня — лишь крошечная рябь на поверхности.
Она запнулась, и фраза рассыпалась, не успев обрести форму.
— Сколько бы веков ни прошло, это место не станет святым. Мы в яме, которая перемалывает кости вместе с душами. Мы обречены тонуть в пучинах собственного отчаяния, и единственный вопрос: кто из нас захлебнется последним…

***
В долгом молчании стояли плечом к плечу. Сестра всматривалась в черную стену леса, а где-то на севере тяжко дышало море, смывая гулом ее горькую исповедь.
— Получается, та картина в комнате… — я нарушил тишину, стараясь говорить ровно. — Растерзана диким зверем? Или это инсталляция современного искусства?
— Много ли ты смыслишь? — она не обернулась.
— По крайней мере, очевидное подмечаю.
— Неудачная работа, не более, — ее плечи судорожно дернулись. — Потеряла контроль... Самую малость…
Мимолетное откровение угасло. Тонкие пальцы сестры смяли ткань кардигана. На лицо Эсмы мгновенно вернулась маска отрешенности.
— Получается, полотна в доме — твои?
— Если бы. Ни одно из моих не завершено. Стоит нанести последний штрих, как под кожей просыпается чужой пульс.
В голове мелькнул вопрос: сколько еще холстов пали жертвой этой «потери контроля»? Недавно ведь сам ощутил внутри нечто. Ее безумие обрело смысл — я затронул неприятную тему. Эсма умолкла и вскинула подбородок, подставляя лицо бледным лунным лучам.
— Знаешь, иногда я думаю о всяких глупостях. Подобные мысли помогают расслабиться.
— Например?
— Луна невероятно далеко… С немыслимого расстояния отраженный свет умудряется заливать землю холодным серебром. Но все, что творится в этих стенах, не имеет к ней отношения. Кто она — безразличный странник или безмолвный надсмотрщик? Силой этого места мы заперты здесь, под ее пристальным взглядом. Никому не суждено покинуть этот дом. Стоит пройти вглубь леса — заметишь, как топчешься на месте, а парадная дверь весьма непростая, немногие открывали ее. С виду она обычная и за ней ничего кроме тропинки, но я видела… внутри… оттуда… ты не… не представляешь. Сложно объяснить словами.
— Так мы заложники карманного измерения? — попытался шутливо разбавить неловкость, но губы остались холодными.
— Может да, может нет… кто его разберет? За столько времени для меня это перестало иметь значение…

***
Непринужденные разговоры снова сделали ее лицо светлее — два раненых зверя понемногу зализывали раны в этом таинстве для двоих. Но идиллию прервал звон. Из глубин дома неслось многослойное биение десятков часов. Механизмы слились в гулкую какофонию, напоминая каждому о присутствии. Минуты спокойствия иссякли. Затем наступила тишина — обманчивая и выжидающая.
— Ночь подходит к концу, брат… Тебе надлежит вернуться в собственные покои до наступления летаргии.
— Здесь так называют сон? Хорошо, скоро пойду. Расскажи напоследок одно: почему нельзя в подвал?
Она посмотрела на меня потускневшим, почти прозрачным взглядом.
— Там все и ничто одновременно. Рождение и смерть. Тайна, к которой не стоит рваться сразу. У тебя впереди целая вечность, Лиам. Иди. Однажды дом сам заговорит. — Эсма запнулась. — Можно я буду звать тебя Лиам? Только между нами. Без имени совсем плохо, не находишь?
— Разве что между нами, — кивнул я в ответ.
— Спасибо… И знай, что у нас не обычный сон, из него невозможно выйти с рассвета и до наступления темноты. Упасть лицом вниз в коридоре не лучшее занятие.
— Тогда стоит поспешить искупаться, а то в доме на всех не так уж много ванных.
— Об этом не переживай. Нас моют слуги… и за порядком в поместье следят они же.
Меня передернуло. Мысль о том, что чьи-то руки касаются неподвижного тела, пробудила глубокое отвращение.
— Слуги… купают нас во время сна? Мы в действительности настолько крепко спим?
Сестра еле заметно усмехнулась.
— Тебе правда пора, Лиам... И постарайся не потерять себя… брат.

***
Я ушел. Тяжко осознавать, что в любой семье свои трещины, будь ты человек или его тень. Всегда найдутся те, кто старается обходить неприятности стороной, и те, кто упивается чужой скорбью. Загвоздка в том, что неясно, куда в конечном счете приведет дорога. Эсма посеяла сомнение — крошечное, но живучее. И все же сейчас мое решение оставалось прежним. Ясно одно: многие скелеты придется находить самому, и не всегда все будет даваться легко…
Выйдя в коридор, выловил мелькающий слева силуэт Вельца. Согбенный и высушенный, он скользнул в проем своей комнаты, одарив меня недовольным, презрительным взглядом. Насмода довела его? Хотелось мысленно произнести: куда уж хуже? Настолько изможденным он выглядел.
Первые сутки, проведенные в обличье существа, ведомого жаждой и тайнами, остались позади. В последний раз вгляделся в оковы вечной ночи и опустился на кровать. Глаза снова увязли в потолке, приклеенные намертво. Закрыл лицо ладонью, позволяя тяжелому сну унести туда, где мне больше не суждено было оказаться — подальше от этой прекрасной тюрьмы, которая навсегда останется таковой.
Но не так-то просто сомкнуть глаза, когда чувствуешь, что нечто наблюдает, царапаясь за стеной. Лишь бы оно там и оставалось…

Холодным взглядом Луна
Смотрит на одинокую яблоню,
Вместе мы мерзнем в ночи.

© Copyright: Алистер Морт, 2026
Свидетельство о публикации №226030801737