Не будьте идиотами, бегите

Послушайте, я никого не агитирую. Боже упаси. Агитация — это когда вам в ЖЭКе на голубом глазу объясняют, почему отсутствие горячей воды в минус двадцать — это на самом деле хитрая стратегия по закаливанию нации перед неизбежным броском на Ла-Манш. А я просто делюсь наблюдениями. Как натуралист, наблюдающий за поведением леммингов, которые с завидным упорством путают край пропасти с линией старта.

Жил-был в Москве один приличный человек, назовем его Иннокентий. У Иннокентия было всё, что нужно для тихого помешательства: высшее образование, библиотека из трех тысяч томов и врожденная вера в то, что «надо просто честно делать свое дело». Это такая национальная форма анестезии — делать вид, что если ты хорошо чинишь ботинки или переводишь с суахили, то кованый сапог истории, нацеленный в твой пах, в последний момент совершит грациозный пируэт и пройдет мимо.

Иннокентий верил в «почву». Он говорил: «Кеша, — а он разговаривал сам с собой, потому что с остальными стало как-то тревожно, — Кеша, здесь мои корни. Здесь Пушкин, здесь березки, здесь, в конце концов, мой стоматолог Эдик, который знает мой тридцать четвертый канал как свои пять пальцев».

Аргумент со стоматологом долгое время был решающим. Потому что Пушкин — он в любой точке земного шара в твердом переплете, а вот Эдик с его бормашиной и пониманием нюансов твоего пульпита — он субстанция локальная.

Но страна, как известно, существо ревнивое. Она не терпит, когда у гражданина остаются хоть какие-то привязанности, кроме любви к начальству. Сначала у Иннокентия отобрали хамон. Он перекрестился и перешел на отечественный продукт, который по вкусу и консистенции напоминал подошву того самого Пушкина после прогулки по Болдинской грязи. Потом у него отобрали право говорить то, что он думает. Он вздохнул и стал говорить то, что не думает, но с такой ироничной миной, что в приличных домах это сходило за фронду.

Потом к нему пришел участковый.

Участковый был молод, румян и пах какой-то казенной безысходностью. Он посмотрел на библиотеку Иннокентия так, словно это был склад запрещенных веществ.
— Что же вы, Иннокентий Павлович, — сказал участковый, листая томик Бродского, — всё о корнях печетесь, а на субботник по укреплению духовных скреп не выходите? У нас по графику — коллективное восторженное замирание перед телевизором с восьми до десяти вечера. А у вас в это время, согласно данным умного счетчика, даже свет в туалете не горит. Сомнения испытываете?

Иннокентий попытался было сослаться на конституционное право справлять нужду в темноте, но быстро понял: в месте, где Конституция превратилась в сборник анекдотов (причем несмешных), ссылаться на нее — всё равно что зачитывать устав ООН стае голодных гиен.

И тут Иннокентия осенило. Знаете, это такое озарение, которое случается с человеком, когда он понимает, что кирпич, летящий ему в голову, не является частью божественного замысла, а просто — кирпич.

Он посмотрел в окно. Там, во дворе, три нетрезвых джентльмена в камуфляже пытались объяснить качелям, кто здесь титульная нация. Над ними висел плакат: «Мы еще ничего не начинали». И в этом «еще не начинали» слышался такой явственный скрежет гильотины, что Иннокентий почувствовал легкий холодок в районе шейных позвонков.

— Помилуйте, — сказал он себе, — ну какой Пушкин? Какой Эдик? Пушкин бы давно уже сидел за экстремизм — за одни только бакенбарды и вольные мысли о самодержавии. А Эдик... Эдик, как выяснилось, уже неделю как принимает пациентов в Хайфе, и судя по его соцсетям, его пульпиты теперь имеют приятный средиземноморский оттенок.

Тут надо понимать одну простую вещь. Мы ведь все воспитаны на героическом эпосе. Нам внушали, что уехать — это значит «сбежать». Что корабль тонет, и крысы первыми… Но позвольте! Если корабль не просто тонет, а капитан с топором в руках лично прорубает дыры в днище, распевая при этом патриотические гимны, то оставаться на борту — это не героизм. Это, извините, клинический диагноз.

Иннокентий вспомнил своего деда, который в 1918-м тоже говорил про «переждать» и «корни». Переждал. Корни в итоге оказались в Беломорканале, причем в буквальном смысле.

Есть такой тип идиотизма — интеллигентский. Это когда ты думаешь, что твоя тонкая душевная организация является бронежилетом. Что если ты процитируешь Мандельштама в лицо омоновцу, тот внезапно расплачется, уронит дубинку и начнет каяться. Не начнет. У омоновца по Мандельштаму твердая «двойка» еще со школы, зато по метанию граждан в автозак — «отлично».

Иннокентий собрал чемодан за сорок минут. Это был удивительный акт самопознания. Выяснилось, что всё «нажитое непосильным трудом» легко умещается в двенадцать килограммов, если выкинуть из головы иллюзию о том, что ты кому-то здесь должен больше, чем собственному здравому смыслу.

В аэропорту его встретила Родина в лице таможенника с глазами цвета застывшего бетона.
— Цель выезда? — спросил бетон.
Иннокентий хотел было сказать: «Спасение остатков человеческого достоинства», но вовремя прикусил язык.
— Лечение, — кротко ответил он. — Острое воспаление реальности. Требуется срочная ампутация надежд на светлое будущее в отдельно взятом безумии.

Таможенник долго смотрел в паспорт. В этот момент решалась судьба Иннокентия. Если бы таможенник прочитал мысли, Иннокентий поехал бы не в Тбилиси, а в Магадан. Но таможенник был занят — он думал о том, как бы к вечеру достать запчасть для своего китайского автопрома, которая почему-то перестала поставляться из-за тех самых «скреп».

И вот, когда самолет оторвался от бетонки, Иннокентий посмотрел вниз. Там, под крылом, раскинулась великая и необъятная. Красивая, если смотреть с высоты десяти тысяч метров и не прислушиваться к воплям из телевизора.

Он понял, что быть идиотом — это не значит не иметь образования. Это значит добровольно соглашаться на роль дров в костре, который разводит сумасшедший пиротехник. Это значит верить, что «авось» сильнее, чем закон Ома или уголовный кодекс.

Дорогие мои, — думал Иннокентий, попивая дрянной самолетный чай, который казался ему нектаром богов, — родина — это не забор с колючей проволокой. Это место, где тебя не хотят убить за неправильный цвет мыслей. И если забор начинает сжиматься, а санитары объявляют себя апостолами, — бегите. Не будьте идиотами. Потому что Пушкина вы возьмете с собой в ридере, а вот голову вам новую никто не пришьет.

А стоматолог Эдик, кстати, принял Иннокентия уже через три дня. И знаете, что он сказал, ковыряясь в том самом тридцать четвертом канале?
— Кеша, — сказал Эдик, — ты, конечно, идиот, что не уехал три года назад. Но ты гений, что уехал сегодня. Потому что завтра здесь бы уже принимал не я, а челюстно-лицевой хирург из госпиталя ветеранов Куликовской битвы.

Мораль здесь проста, как выстрел в затылок. Пока у вас есть ноги — ходите. Пока есть мозги — пользуйтесь ими не только для того, чтобы оправдывать свое долготерпение. И помните: настоящие корни — они не в земле. Они в голове. А земля — она везде круглая. И везде, представьте себе, на ней можно жить, не спрашивая разрешения у майора.

Так что — не будьте идиотами. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на участие в чужом психозе. В конце концов, даже Моисей водил свой народ сорок лет не ради фитнеса, а чтобы выветрить из них этот специфический запах казармы. У нас сорок лет нет — у нас в запасе, дай бог, пара недель, пока не закрыли форточку.

Прыгайте. В форточке свежо. Я проверял.