Седьмое путешествие, или Хроносепарация сердечных

Всё началось с того, что я решил сократить путь. Это моя неизменная слабость — верить в то, что пространство можно обмануть, а время — уговорить. Я направлялся к системе Процион, где, по слухам, изобрели идеальный кофе без кофеина, сохранивший при этом все вкусовые качества и даже добавивший нотки звёздной пыли. Мой триста сорок второй корпус «Стремительный» нёсся сквозь туманность Бухалова, когда приборы зафиксировали аномалию.

Это было Облако Хроносепарации. В учебниках космографии о нём писали мелким шрифтом в сносках, ибо явление считалось либо теоретическим, либо выдумкой курсантов после чрезмерного употребления галактического самогона. Облако расслаивало время. Не в том смысле, что можно было попасть в прошлое или будущее — нет, оно действовало тоньше и подлее. Внутри него любое движущееся тело расщеплялось на временные копии, существующие параллельно.

Я вошёл в облако на третьей космической, даже не успев допить утренний бульон. Корабль тряхнуло, экраны пошли рябью, и когда всё успокоилось, я обнаружил, что на моём судне стало тесно.

В рубке, помимо меня, находились четыре женщины. Все они были удивительно похожи — те же волосы цвета тёмного янтаря, те же глаза, в которых, казалось, отражались далёкие галактики, та же родинка над левой бровью. Я узнал их. Это были разные вариации Ирмы из сектора Веги, с которой я познакомился три года назад на межгалактической конференции по этике первого контакта. Мы тогда проговорили всю ночь о том, следует ли считать разумными кристаллические формы жизни, которые питаются исключительно чужими заблуждениями.

— Ирма? — неуверенно произнёс я.

Четыре головы повернулись ко мне. Четыре пары глаз посмотрели с четырьмя разными выражениями.

— Здравствуй, Ебинизер, — сказала та, что стояла ближе всех. — Только не говори, что ты забыл. Мы летели с Веги на твоём корабле, ты предложил подбросить меня до Проциона, чтобы я успела к открытию конгресса по темпоральной психологии. Мы вошли в какое-то облако, и теперь...

— И теперь нас четверо, — закончила вторая, поправляя причёску, которая у неё была чуть более растрёпана, чем у первой. — Я — Ирма средовая. Мы летим уже четвёртый день, и я начинаю уставать от космоса.

— А я — понедельничная, — сказала третья, с любопытством разглядывая приборную панель. — Для меня полёт только начался. Всё ново, интересно, и этот мужчина кажется таким загадочным.

— Вторничная, — представилась четвёртая, зевая. — Успела соскучиться. Ничего личного, Ебинизер, но твои истории про ремонт гравитационных компенсаторов я слышала уже трижды.

— А я четверговая, — тихо произнесла та, что стояла ближе всех. — И, кажется, я знаю, чем всё кончится.

Я потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Ситуация была абсурдной, но, как учил меня опыт, именно в абсурдных ситуациях следовало действовать по инструкции. Инструкции, однако, не предусматривали наличия на борту четырёх копий одной женщины, каждая из которых находилась на разных стадиях знакомства со мной.

— Прошу всех сохранять спокойствие, — сказал я тоном, каким обычно объявляют об аварийной посадке. — Ситуация штатная, хотя и нестандартная. Пока мы в облаке, вы будете существовать раздельно. Когда выйдем — должны слиться обратно в единую личность. Главное — избегать темпоральных парадоксов.

— Каких ещё парадоксов? — насторожилась четверговая. Она была самой подозрительной — четыре дня в замкнутом пространстве с Ебинизером Стояновым кого угодно сделают подозрительным.

— Ну, например, если вы встретитесь сами с собой из другого времени и передадите себе информацию о будущем, — начал объяснять я. — Или, скажем, если одна из вас...

Я не договорил, потому что именно в этот момент мой корабль тряхнуло снова, и на пульте замигал сигнал отказа системы жизнеобеспечения в отсеке отдыха. Пришлось идти чинить. Я люблю чинить. Механизмы, в отличие от людей, не расслаиваются на понедельничные и четверговые версии. Они либо работают, либо нет.

Ремонт занял три часа. Вернувшись в рубку, я застал картину, которая не предвещала ничего хорошего. Четыре Ирмы сидели в разных углах, и воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения.

— Он подошёл ко мне и спросил, не хочу ли я посмотреть на звёзды в телескоп, — возмущённо говорила понедельничная. — Это было в первый день. Я тогда подумала: какой милый, заботливый.

— А мне он сказал то же самое сегодня утром! — воскликнула вторничная, и в её голосе слышалось скорее удовольствие, чем возмущение. — И я пошла. Звёзды были прекрасны.

— Подумаешь, звёзды, — фыркнула средовая. — Он уже третью ночь пытается рассказать мне про устройство гипердрайва. Я хочу спать, а он всё говорит и говорит. Милый, но какой же назойливый!

— А мне... — начала четверговая и замолчала.

— Что — тебе? — хором спросили остальные.

— Ничего. Это было вчера. Или будет завтра. Я уже путаюсь.

Я понял, что попал. Передо мной сидела одна и та же женщина, но в разных стадиях восприятия. Та, что знала меня два дня, уже успела изучить все мои привычки и начинала раздражаться. Та, что знала меня один день, ещё пребывала в романтическом флёре первой влюблённости. А та, что знала меня... я даже не знал, сколько знала меня четверговая, но взгляд у неё был усталый и чуть насмешливый, как у человека, который уже видел финал этого сериала и знает, что последняя серия разочарует.

Я решил действовать по науке. В конце концов, я был не просто путешественником, а членом Высшего Совета по Межпланетным Контактам, и курс психологии адаптации сдал на отлично.

— Давайте пойдем простым логическим путем, — предложил я, усаживаясь в кресло пилота и стараясь придать лицу выражение вселенской мудрости. — Вы все — одна личность, просто в разных временных срезах. То, что для одной из вас кажется настойчивостью, для другой — назойливость. Но это же один и тот же набор моих действий!

— Не совсем, — возразила понедельничная, и в её голосе зазвучали учительские нотки. — То, что ты делал в понедельник, когда я только поднялась на борт, было милым ухаживанием. Ты помог с багажом, показал каюту, предложил чай. Это настойчивость в хорошем смысле — ты проявлял внимание, но не давил.

— А во вторник, — подхватила вторничная, мечтательно глядя в потолок, — ты пригласил меня в обсервационный отсек и показал туманность Андромеды. Это было так романтично! Ты не пытался ничего добиться, просто делился красотой. Идеальная настойчивость.

— В среду, — сухо сказала средовая, загибая палец, — ты в третий раз начал рассказывать мне про гравитационные аномалии чёрных дыр. В третий раз, Ебинизер! Я уже знаю наизусть все твои истории. Ты стал назойливым, потому что перестал замечать, что я слушаю из вежливости, а не из интереса.

— А в четверг... — начала четверговая, и все замолчали, ожидая приговора.

— В четверг, — продолжила она после паузы, — ты просто сидел и смотрел в иллюминатор, погружённый в свои мысли. И я вдруг поняла, что скучаю по твоим рассказам. Даже по гравитационным аномалиям.

Наступила тишина. Я осознал всю глубину парадокса. Мои действия не изменились — я был одним и тем же Ебинизером Стояновым, с одним и тем же набором историй и привычек. Но восприятие Ирмы менялось во времени, и то, что вчера казалось назойливым, завтра могло обернуться нежной ностальгией. А то, что сегодня было верхом романтики, через три дня вызывало зевоту.

— Значит, — медленно проговорил я, — проблема не в том, что я делаю, а в том, когда я это делаю относительно вашего внутреннего времени?

— Именно, — кивнула понедельничная. — Ты, как пилот, не учитываешь темпоральный градиент отношений. То, что работает на первой стадии, перестаёт работать на третьей.

— Но я же не знаю, на какой стадии вы находитесь! — воскликнул я. — Вы для меня всегда одна Ирма! А теперь вас четверо, и каждая требует разного подхода!

— Вот именно, — загадочно улыбнулась четверговая. — Это и есть главная проблема всех отношений в расслоённом времени.

Я решил применить системный подход. Как опытный космонавт, я привык решать проблемы поэтапно. Я достал бортовой журнал и составил таблицу.

Понедельничная Ирма (стадия: привыкание, лёгкая усталость от общества) — требовала уменьшения интенсивности общения. Ей нужно было пространство и возможность побыть одной.

Вторничная Ирма (стадия: романтический интерес, новизна) — требовала именно того, что я делал: внимания, заботы, совместного созерцания звёзд.

Средовая Ирма (стадия: пресыщение, раздражение) — требовала смены тактики, новых тем, нестандартных подходов.

Четверговая Ирма (стадия: ностальгия по началу, переоценка) — требовала... я даже не понял, чего она требовала. Она сама, кажется, не знала.

Я попытался составить универсальный график поведения. С понедельничной я был молчалив и ненавязчив, ограничиваясь дежурными вопросами о самочувствии. Со вторничной, напротив, проводил время в обсерватории, показывая созвездия и рассказывая забавные истории про Бетельгейзе. Со средовой я старался быть непредсказуемым — приносил кофе не утром, а в неурочное время, заговаривал не о космосе, а о земной поэзии, которую, к счастью, помнил ещё с детства. С четверговой я просто сидел рядом и молчал, чувствуя, что это именно то, что нужно.

Это было изнурительно. Я разделился (в переносном смысле, хотя в условиях хроносепарации это понятие теряло смысл) на четыре разные версии самого себя. Я ловил себя на том, что, входя в рубку, сначала смотрю, какая Ирма там находится, и мгновенно переключаю режим поведения.

К исходу вторых суток (если это слово применимо к условиям вневременья) я выдохся. Я сидел в машинном отделении, глядя на ровное гудение реактора, и чувствовал себя сломанным механизмом, который пытается работать в четырёх режимах одновременно.

— Ты слишком усложняешь, — раздался голос за спиной.

Это была четверговая Ирма. Она стояла в проёме, и в её глазах плясали те самые искорки, которые я видел три года назад на конференции.

— Ты пытаешься угодить всем нам сразу, — продолжила она, садясь рядом на ящик с запасными предохранителями. — Но мы — не четыре разных женщины. Мы — одна, просто в разных точках временной шкалы.

— И что мне делать? — спросил я с неподдельным отчаянием. — Если я буду вести себя с понедельничной так же, как со вторничной, она решит, что я назойлив. Если я буду вести себя с тобой так же, как со средовой, ты решишь, что я безразличен.

— А ты не думал, — мягко сказала она, — что секрет в том, чтобы быть собой? Настоящим. Не пытаться подстроиться под каждую из нас, а просто быть Ебинизером Стояновым — чуточку рассеянным, вечно увлечённым своими механизмами, рассказывающим одни и те же истории по десять раз, но при этом искренним и добрым? И, кстати, можно я буду звать тебя Еби?

— Но это же и есть проблема! — воскликнул я. — Твоя средовая версия терпеть не может мои истории!

— Моя средовая версия, — усмехнулась четверговая, — устала от замкнутого пространства и отсутствия новизны. Это не твоя вина. Это естественная реакция на четвёртый день полёта. Если бы мы не расслоились, через три дня я точно так же начала бы раздражаться на твои рассказы. А ещё через день — скучать по ним.

Она помолчала, глядя на мерцающие огоньки приборов.

— Понимаешь, Еби, грань между настойчивостью и назойливостью — она не в тебе. Она во мне. В том, как я воспринимаю мир в данный момент. Утром я хочу тишины, днём — общения, вечером — романтики. И если бы я была одна, ты бы просто чувствовал это, как любой человек чувствует настроение другого. Но сейчас, когда мы расслоились, ты видишь эти состояния отдельно друг от друга и думаешь, что должен соответствовать каждому.

Я задумался. В её словах была логика, та простая логика, которая почему-то ускользает от нас в сложных ситуациях.

— Значит, мне не нужно быть четырьмя разными людьми?

— Тебе нужно быть одним. А мы — мы справимся. Потому что в конце концов мы снова станем одной Ирмой, которая помнит и раздражение от твоих бесконечных гравитационных аномалий, и восторг от звёзд в телескоп, и эту тишину в машинном отделении.

На следующий день (или это была ночь? в облаке хроносепарации время текло причудливо) я перестал играть четыре разные роли. Я просто был собой. С понедельничной я мог помолчать, со вторничной — поболтать, со средовой — рассказать анекдот про чёрную дыру и фотон, который я как раз вспомнил, с четверговой — просто посидеть рядом.

И случилось неожиданное. Средовая, которая ещё вчера зевала от моих историй, вдруг сама подошла и спросила, как там поживает та цивилизация разумных кристаллов с конференции. Вторничная, увидев, что я молча смотрю в иллюминатор, не обиделась, а села рядом и тоже стала смотреть. Понедельничная перестала хмуриться при моём появлении. А четверговая... четверговая просто улыбалась, как человек, который знает, что всё будет хорошо.

Корабль тряхнуло в последний раз. Приборы показали, что мы выходим из облака. Четыре Ирмы, сидевшие в рубке, начали мерцать, их контуры расплывались, накладывались друг на друга.

— Прощай, Еби, — сказала четверговая, тая в воздухе.
— Спасибо за звёзды, — улыбнулась вторничная, сливаясь со средовой.
— Твои истории всё-таки не так ужасны, — признала средовая, исчезая в четверговой.
— Увидимся, — просто сказала понедельничная, и свет вспыхнул так ярко, что я зажмурился.

Когда я открыл глаза, в рубке была одна Ирма. Настоящая, целая, живая. Она сидела в кресле второго пилота и смотрела на меня с выражением, в котором смешались и лёгкая усталость от долгого путешествия, и интерес к звёздам, и привычка к моим историям, и тихая радость от того, что мы снова вместе.

— Ну что, — спросила она, — долго нам ещё до Проциона?

— Двое суток, если повезёт, — ответил я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Хочешь, расскажу про гравитационные аномалии чёрных дыр?

— Хочу, — сказала она, и в её глазах заплясали искорки. — Но только если потом ты покажешь мне что-нибудь новое. Например, туманность, на которую мы смотрели во вторник.

— Во вторник? — переспросил я, делая вид, что не понимаю.

Она хитро прищурилась.

— Ты всё понял, Еби. Просто веди корабль.

Я вёл корабль, и на душе у меня было удивительно спокойно. Я вспоминал четыре лица одной женщины, четыре стадии одного чувства, и думал о том, как причудливо устроена Вселенная. Она расслаивает время, множит реальности, создаёт неразрешимые парадоксы, но в конце концов всё сводится к одному — к простому человеческому теплу, к возможности сидеть рядом и молчать, зная, что тебя понимают.

Или не молчать, а рассказывать в сотый раз про гравитационные аномалии, потому что тот, кто слушает, уже успел по ним соскучиться.

Облако Хроносепарации осталось позади. Впереди был Процион с его идеальным кофе, но я почему-то не торопился. Я смотрел на Ирму, которая дремала в кресле, подложив ладонь под щёку, и думал, что настойчивость и назойливость — это просто две стороны одной медали, имя которой — внимание. И грань между ними проходит не в пространстве, а во времени, и не во внешнем времени, которое меряют хронометры, а во внутреннем, которое меряют сердца.

Корабль мягко гудел двигателями. Звёзды за иллюминатором мерцали, как глаза женщины, которая помнит всё — и понедельник, и вторник, и среду, и четверг. И которая, несмотря ни на что, осталась со мной.

Я улыбнулся и включил автопилот. В конце концов, даже в космосе нужно иногда отдыхать. Особенно когда рядом есть кто-то, ради кого стоит пройти сквозь облако хроносепарации и вынырнуть из него целым и невредимым.

Или почти целым. Потому что частичка моего сердца навсегда осталась в том облаке — с понедельничной, вторничной, средовой и четверговой. С одной-единственной Ирмой, которую я имел счастье узнать четырежды.