Глава 13. Воспоминания тёти Фазилат

На следующее утро где-то около девяти с четвертью тётя Фазилат схватилась за телефон и торопливо набрала Зибу.
— Зибочка, доброе утро, девочка моя! — произнесла она чересчур взволнованным голосом. — Как хорошо, что ты мне вчера оставила номер своего мобильного. Прямо как знала! А то я никак не могу найти Бакира. Звоню ему на домашний, но никто не отвечает. Ты не знаешь, как можно найти его?
Зиба в это время была дома одна. Старшая сестра уже ушла на работу.
Она поздоровалась с тётей Фазилат и учтиво ответила:
— Думаю, он ещё спит. Он же часто засиживается за компьютером до глубокой ночи. Наверное, папа его уже ушёл на работу, а бабушка Мендеш с маленькой Гулей вышли во двор погулять. Поэтому некому было ответить на ваш звонок.
В трубке ненадолго повисла тишина, и Зиба спросила:
— А вы не пробовали позвонить ему на мобильный?
Тётя Фазилат досадливо кряхнула и, выдвинув табурет из-под дубового стола на кухне, присела.
— Ох, доченька, а у меня ведь нет его мобильного, — с сожалением выдохнула она и мило улыбнулась. — Но если тебя не затруднит, позвони ему и скажи, что я ищу его. Скажи, что просила зайти, и ты тоже подходи вместе с ним. Я кое-что нашла дома и хотела бы вам показать.
— Хорошо, тётя Фазилат! — заинтригованно отчеканила Зиба и, перед тем как положить трубку, ещё раз добавила: — Я сейчас же бегу к нему! И мы сразу к вам!
Тётя Фазилат отключила телефон и положила его на стол возле пошарпанного, видавшего виды тубуса, найденного ею этим ранним утром на антресоли, куда, казалось, никто, кроме её родителей, давно не заглядывал. Рядом лежали альбомные листы, свёрнутые в рулон и лишь наполовину расправленные, с её детскими рисунками, выполненными цветными карандашами. Тут же находился матерчатый свёрток, в котором хранились боевые награды отца и с десяток старых фронтовых писем, сложенных треугольниками, без конвертов.
Она снова развернула свёрток и, аккуратно отложив награды отца в сторону, принялась перебирать его фронтовые письма. Местами пожелтевшие от времени и затёртые на сгибах, письма были короткими и сдержанными. Похоже, отец старался не писать лишнего и не говорить о том, что и без слов было ясно. С войны он сообщал только самое необходимое, избегая подробностей и имён, будто понимая, что письмо может не дойти до адресата или попасть в чужие руки. И всё же даже в этих осторожных строках чувствовалось главное — память о близких и тихое, упрямое желание вернуться живым.
Тётя Фазилат задержалась на одном письме чуть дольше, как и этим ранним утром, когда нашла тубус. Бережно раскрыв пожухлый треугольник, она снова начала перечитывать строки с выцветшими чернилами, выведенные знакомым почерком отца.
«Здравствуй, моя родная Зухра!
Пишу тебе, пока есть минутка. Здесь сейчас тихо, можно сделать небольшую передышку. Со мной всё в порядке, не переживай. Устал, конечно, но держусь.
Я часто думаю о тебе и о нашей доченьке. Её я почти не видел, но представляю, как она растёт. Мне очень хочется обнять и увидеть нашу Лати, как она улыбается.
Здесь бывает тяжело, но мысли о вас помогают держаться. Я очень хочу вернуться домой, увидеть вас и просто быть рядом.
Береги себя и нашу девочку. Скажи ей, что папа думает о ней каждый день и любит её.
Я вернусь.
Твой Муким».
«Папа, папочка мой! — тихо всхлипнув, мысленно вздохнула тётя Фазилат. — Какое же испытание на тебя свалилось в таком юном возрасте! Тебе ведь тогда только-только исполнился двадцать один год… и вправду получается, что если бы не серебряный дирхем, который уберег тебя от вражеской пули, то не видали бы мы с мамой тебя никогда! Ты просто-напросто не вернулся бы с войны! Ох, как представлю это, меня такой ужас охватывает!»
Тётя Фазилат задумчиво отложила письмо и, взявшись за альбомные листы с рисунками, стала осторожно расправлять их на столе.
Вскоре зазвонил дверной звонок.
— Бегу, бегу! — прокричала она и, вскочив с табурета, ринулась в прихожую.
Тётя Фазилат открыла входную дверь. На пороге возникли Бакир с Зибой. По их запыханному виду было видно, что они с нетерпением ждали, когда гостеприимная хозяйка начнёт делиться с ними чем-то очень-очень интересным.
По её велению ребята, как и накануне, прошли в кухню и расселись по привычным местам за дубовым столом, на котором их ожидали рисунки с письмами. Они удивленно глянули на тётю Фазилат и, получив одобрительный кивок с её стороны, принялись рассматривать их.
— Ух ты! Это же орден «Красной звезды»! — вырвалось у Бакира. Он осторожно взял пятиконечную звезду, покрытую рубиново-красной эмалью, осторожно повертел её в руках, а затем, принявшись перебирать остальные награды, с восторгом проговорил: — А это же медаль «За отвагу», эта — «За боевые заслуги», вот эта — «За оборону Сталинграда»! Ничего себе! Я такие только на картинках видел. Когда в игры играл, читал про них. Даже не думал, что когда-нибудь увижу их вживую.
— Да, — приглушенно вздохнула тётя Фазилат. — Вот таким он и был… мой папа.
Она тихо всхлипнула, с трудом сдерживая эмоции. Бакир заметил её внезапную грусть, смутился и, решив, что так будет правильнее, молча вернул награды на место. Тётя Фазилат не подала виду и, словно ничего не произошло, продолжила показывать ребятам вещи.
— Папа писал маме с фронта, — указала она на пожухлые бумажные треугольники. Бакир робко взялся за одно из них. Она добавила: — В этом он рассказывает о том, как на войне встретил одного земляка… пишет, что они воюют вместе и что тот в знак дружбы подарил ему серебряный амулет, спасший жизнь в бою.
Бакир успел развернуть письмо Мукима, но, услышав про амулет, осёкся и виновато посмотрел на тётю Фазилат. Ему снова стало неловко из-за пропавшей вещи её отца.
Тётя Фазилат смахнула слезу и по-доброму улыбнулась. Она ободряюще подмигнула ему, и он принялся читать вслух.
«Здравствуй, моя любимая!
Это моё второе письмо за неделю. Пишу, как только выдалась свободная минута. Со мной всё в порядке, не беспокойся. Надеюсь, и у вас дома всё хорошо. Как наша маленькая Лати?..»
Бакир вдруг прервался и вопросительно глянул на тётю Фазилат.
— Это он так называл меня в детстве, — догадалась она и тут же радостно выпалила: — Он говорил, что это имя имеет древние корни и богатую историю… что оно принесёт мне удачу и счастье… не знаю, возможно, вычитал про это откуда-то… но помню, как он всегда ещё добавлял, что это имя связано с тайной и загадочностью…
Сказав это, тётя Фазилат, словно пряча в себе давнее сожаление, тихо, неловко вздохнула, по-детски уронив плечи, и замолчала.
Зиба глянула на неё с умилением и Бакир, лишь немного просияв в лице, продолжил:
«С утра был непростой день, но всё обошлось. Судьба свела меня здесь с одним земляком. Держимся вместе, поддерживаем друг друга. В такие минуты особенно понимаешь цену человеческой помощи.
Он подарил мне на память серебряную монету — сказал, пусть будет со мной, на счастье. Я ношу её при себе. Почему-то верю, что она меня бережёт.
Крепко обнимаю тебя. Береги себя и нашу маленькую девочку.
Верю, что скоро всё это закончится, и мы снова будем вместе.
Твой Муким».
Прочтя письмо, Бакир вдруг притих и смущенно посмотрел на тётю Фазилат.
— А как вы поняли, что амулет спас ему жизнь в бою? — вдруг обратился он к ней. — В письме ведь ни слова об этом!
— Так папа мне сам об этом рассказывал, — улыбнулась тетя Фазилат. — Когда я выросла, он мне про войну рассказывал. Хотя, думаю, что всё-таки не обо всём, но о многом.
Бакир неловко почесал затылок и на мгновение опустил глаза, словно сожалея о сказанном. Однако тётя Фазилат, похоже, по-своему поняла его взгляд.
— Не переживай ты так, Бакирчик, — приободрила она. — Я почему-то верю, что монета найдётся. Такие вещи просто так не исчезают. Может, она таким образом захотела напомнить о себе. О папе. О том, что иногда нужно остановиться и вспомнить прошлое, прожитое.
Тётя Фазилат ненадолго замолчала, словно подбирая нужные слова. Она слегка поёрзала на табурете и продолжила тише, будто неохотно делясь сокровенным.
— Правда, этим утром, — проговорила она вполголоса, — когда я нашла папины письма, прочитала их и сразу позвонила Зибе, я сильно разволновалась. Мне вдруг стало стыдно за то, что не уберегла папину вещь. Я растерялась, запаниковала… Простите меня, ребятушки. Я просто не знала, как правильно поступить. Сначала хотелось ругаться, кричать от бессилия, потом — выбежать на улицу, звать на помощь, срочно поднимать всех на поиски папиного амулета.
Она глубоко вздохнула.
— Сейчас понимаю, это было сумасбродно.
Помолчав, она уже спокойнее добавила:
— Теперь я вижу, что так нельзя. Неправильно это — по отношению к вам, к тебе, Бакир, к твоему папе. Серебряный дирхем пропал не по вашей вине.
Бакир подскочил с места и, подойдя к тёте Фазилат, крепко обнял её. Она прижала его к себе и вдруг весело засмеялась, будто с плеч у неё упал камень, а затем обеими руками указала на свои рисунки.
— А это мои детские произведения искусства! — слегка зарделась она, словно подросток, и добавила: — Только прошу, не судите меня строго! Тогда мне казалось, что я рисую лучше всех… папа всегда так говорил!
Ребята переглянулись и тепло улыбнулись.
— Очень даже красиво, — осторожно взял один из листов Бакир. — В них столько тепла. Сразу видно, что вы рисовали от души.
Зиба кивнула, продолжая разглядывать рисунки.
— И правда, — сказала она. — Они такие настоящие. В них действительно очень много тепла.
— Это я с мамой и папой, — рассмеялась тётя Фазилат, будто радуясь им обоим. Она посмотрела на рисунок, который показал ей Бакир, и добавила: — Похоже, это один из самых первых. Видите, какие у них овальные туловища, без шей, всё по-детски. Папа в зелёной форме, с красной звездой на фуражке… Наверное, тогда он только вернулся с войны. Мне было года четыре.
— Ой, а это ведь коровки! — восторженно сказала Зиба, держа в руках очередной рисунок. — Какие они миленькие!
— Да, они самые, — улыбнулась тётя Фазилат и после короткой паузы добавила: — Мы тогда жили в совхозе. Отец, вернувшись с войны, первые год-два работал животноводом, потом стал бригадиром, дорос до председателя. А где-то в пятьдесят пятом его перевели по работе в город… с тех пор я и живу здесь, в Алматы.
— Такие мультяшные получились! — засмеялась Зиба. — И такие добрые.
Тётя Фазилат заметно просияла и поблагодарила её.
Бакир же молчал. Он сидел и смотрел, как Зиба улыбается тёте Фазилат, как осторожно держит рисунок, и почему-то не спешил отводить от неё взгляд. В этот момент она показалась ему совсем другой — не той, привычной, шумной дворовой Зибой, а неожиданно внимательной и тёплой.
Он поймал себя на том, что смотрит на неё слишком долго. И это ощущение застало его врасплох.
— Ты чего, Бака? — Зиба неожиданно посмотрела на него. — Что на меня так уставился?
По её лицу было видно, что в её вопросе не было ни насмешки, ни подозрения — она просто спросила, как спрашивают о чём-то очевидном.
— Ничего! — тут же смутился Бакир и, чувствуя, как к лицу приливает жар, поспешно добавил: — Я… просто хотел кое-что спросить у тёти Фазилат.
Он быстро взял со стопки следующий рисунок и перевёл взгляд на хозяйку квартиры.
— Вот здесь… это вы… снова с родителями? — сбивчиво проговорил он. — По фону… сарай, загон… это, получается, опять ферма?
— Да, — улыбнулась тётя Фазилат. На этот раз — особенно мягко, почти ласково, с чутким пониманием. — Всё верно, Бакирчик. Это опять на ферме. И коровки опять.
Она смотрела на него по-матерински тепло и спокойно, и Бакир, сам того не замечая, начал понемногу приходить в себя. Потом тётя Фазилат с такой же внимательностью, теплотой взглянула на Зибу. И Бакир вдруг ясно понял, что эти воспоминания и сам разговор о них приносили ей искреннюю радость.
Бакир вдруг захотел сказать тёте Фазилат что-нибудь хорошее — так, от души, без слащавости. Но нужные слова не приходили, и он уже почти смирился с тем, что такие вещи, наверное, лучше удаются девочкам, как вдруг что-то щёлкнуло у него в голове.
— А как вам удалось сохранить все эти рисунки? — искренне удивился он. — Столько лет прошло, а они почти как новые.
— Ах, дорогой ты мой, это всё благодаря папе, — с гордостью ответила тётя Фазилат. — Он был у меня аккуратистом. Бережно сворачивал каждый рисунок и складывал вот в этот тубус. Потом убрал его на антресоль. Как оказалось, на долгие годы.
Она на секунду улыбнулась воспоминаниям.
— Он всем говорил, что у его Лати большой талант. Что я обязательно буду учиться в самой престижной художественной школе и стану знаменитой художницей.
Тётя Фазилат тихо усмехнулась, словно сама над собой, и махнула рукой.
— А я за жизнь ещё сто раз успела поменять планы. В итоге пошла на истфак. Потом были командировки, раскопки, экспедиции… Дочь родила, вырастила. Сейчас она у меня уже взрослая, учится за границей, в аспирантуре.
Она чуть помолчала и добавила спокойнее:
— А семейная жизнь… не сложилась. Мужу моя археология была не по душе, да и я сама во многом виновата. Всё время в дороге, в степях, в разъездах. Так уж получилось.
Сказав это, тётя Фазилат принялась показывать ребятам следующие рисунки.
— Здесь снова мама с папой, — проговорила она на этот раз чуть быстрее, почти торопливо, будто стараясь не задерживаться на воспоминаниях. — Видимо, мне тут уже побольше было. Рисунок стал ровнее, появился какой-то порядок… видите, у мамы платье в горошек, а у папы ремень… правда, сапоги у него вышли великоватыми.
— А это кто? — вдруг перебил её Бакир. Он наклонился ближе и указал пальцем на крохотную фигурку в левом углу рисунка. — Вон там, маленькая такая. Будто стоит далеко, за фермой, в степи. Смотрите, похожа на женщину, лохматую, и волосы почему-то красным карандашом закрашены.
Фигурка и правда выглядела странно. Лохматая, непропорционально маленькая, она словно терялась на фоне остальных персонажей. Казалось, ребёнок нарисовал её такой не только потому, что она находилась вдали, но и будто намеренно сделал её неприметной, отодвинутой в сторону.
Тётя Фазилат на секунду замолчала, вглядываясь в рисунок внимательнее, чем прежде. Она поднесла его ближе к глазам, затем, словно что-то вспомнив, принялась перебирать лежавшую на столе кипу ещё непросмотренных листов.
На некоторых из них снова появлялась та же женщина. Где-то она была с горящими глазами, где-то — с длинными взлохмаченными волосами, закрашенными красным карандашом, и с худыми пальцами, торчавшими из рукавов бесформенного балахона.
— Это же Бужай[1]! — внезапно вырвалось у тёти Фазилат. Она взволнованно прижала ладонь к груди. — Боже мой… как я могла забыть про неё!
Бакир с Зибой переглянулись и вопросительно уставились на неё. Заметив их взгляды, тётя Фазилат почти сразу заговорила, будто боялась снова потерять нить воспоминаний:
— Она приходила ко мне, когда я была совсем маленькой. Появлялась, когда я оставалась дома одна. Мы играли вместе. Она была доброй… заботилась обо мне.
Тётя Фазилат ненадолго замолчала, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, и с мягкой улыбкой добавила:
— Это я так её назвала. «Бужай».
Бакир и Зиба снова переглянулись — на этот раз растерянно.
Она продолжила:
— Когда я шалила, мама или кто-нибудь из взрослых пугали меня: «вот придёт Бужай и заберёт тебя». Так говорили раньше. Я уже потом узнала, что в некоторых местах этим именем называли нечто вроде бабайки — сказочное пугало для непослушных детей.
Она чуть пожала плечами.
— Но моя Бужай никогда меня не обижала.
Она улыбнулась, но в этой улыбке мелькнуло что-то неуловимое.
— Никогда.
Бакир невольно поёжился и ткнул пальцем в один из рисунков.
— В ту ночь, когда я принёс домой серебряную монету, — проговорил он тихо, — в моей комнате появилось нечто похожее на вашу Бужай. Она смотрела на меня из темноты горящими глазами. Точно как здесь.
Он сглотнул и добавил уже после паузы:
— Хорошо, что папа тогда был дома. С ним было не так страшно.
Помолчав, Бакир осторожно продолжил:
— А может… это и правда она? Может, Бужай приходит туда, где находится серебряный дирхем?
Тётя Фазилат посмотрела на него и чуть пожала плечами.
— Может быть…
Она снова погрузилась в воспоминания, а может быть, глубоко задумалась о чем-то, и после короткой паузы продолжила:
— Когда мне было пять лет, я заблудилась в степи. Мы тогда жили в совхозе. Вышла погулять и, видимо, взяла монету с собой… а потом потерялась. Меня искали несколько дней.
Тётя Фазилат говорила негромко, будто стараясь не спугнуть то, что всплывало в памяти.
— И каждую ночь ко мне приходила Бужай. Она оберегала меня от диких животных, которые бродили в округе. Я это хорошо помню.
Она чуть помолчала и продолжила:
— Однажды я вышла к старому мазару[2]. Зашла внутрь и легла там спать. А ночью к нему подошли какие-то люди. Злые… Они рыскали вокруг, что-то копали. Потом увидели меня.
Тётя Фазилат на мгновение замолчала и посмотрела в окно, словно переживая тот момент заново.
— Я проснулась, испугалась и закричала. Они хотели схватить меня…
Она перевела взгляд обратно на ребят и тихо сказала:
— И тогда появилась Бужай.
Пауза затянулась.
— Она так напугала их, что они с криками «ой бай, Жезтырнак!»[3] бросились бежать. А на следующий день пришли хорошие люди и нашли меня.
Тётя Фазилат посмотрела на Бакира и Зибу с лёгкой, почти печальной улыбкой:
— Вот так она меня оберегала. Моя Бужай.
Бакир и Зиба ещё некоторое время молчали, будто пытаясь осмыслить услышанное. Тётя Фазилат заметила их взгляды и тихо рассмеялась, словно смущаясь собственных слов.
— Ну всё, хватит грустить, — сказала она, словно встряхнувшись. — А то мы так и утонем в этих воспоминаниях.
Она посмотрела на Бакира и вдруг спохватилась.
— Кстати, ты успел поговорить с папой? Спросил, когда вы собираетесь в Сарайшык? А то я всё собиралась ему позвонить, да и заодно переговорить насчёт амулета… и, как водится, забыла.
Тётя Фазилат решительно взяла со стола телефон.
— Ладно, сама позвоню, пока опять не отложила.
Она набрала номер и почти сразу улыбнулась:
— Алло, Мансуржан? Узнал? Да, она самая, Фазилат Мукимовна. Как ты, дорогой? Всё хорошо? Ну и слава Богу.
Она на секунду посмотрела на ребят и продолжила, уже мягче:
— Твой Бакирчик у меня, мы сидим на кухне с вашей соседской девочкой Зибой, чай пьём, разговариваем. Не волнуйся, всё спокойно, дети — замечательные.
Ненадолго замолчав, она выслушала ответ и кивнула, будто собеседник мог её видеть.
— У меня тоже всё хорошо. Спасибо, что спросил. Да, на пенсии, но ты же знаешь — спокойно сидеть я не умею. Вот с прошлого года и закрутилась с детским археологическим лагерем.
Пауза слегка затянулась. Потом она перешла к делу.
— Скажи-ка мне, когда вы собираетесь в Сарайшык? Бакир говорил, что уже совсем скоро.
Она снова слушала, кивая.
— В эту пятницу… шестого июня? Отлично. Я уточню у своей помощницы, у меня там одна активная студентка помогает. Насколько помню, наш поезд тоже в этот день отправляется.
Возникла ещё короткая пауза.
— Хорошо, договорились. И, кстати, ты бы сам зашёл ко мне, — добавила она чуть тише. — Это насчёт пропавшего амулета. Бакир, наверное, уже успел тебе рассказать.
Она улыбнулась и закончила разговор почти по-домашнему:
— Если сможешь прямо сейчас — будет совсем хорошо. Как раз обед скоро будет готов. Поедим вместе. Давай, дорогой, будем ждать.
Тётя Фазилат убрала телефон и снова посмотрела на ребят.

------------------------------------------------
[1] Б;ж;й (на казахском) — это воображаемая фольклорная сущность, у которой нет точного описания. Обычно ею пугают непослушных детей, которые могут представлять её по-разному.
[2] Мазар — это место почитания, обычно могила или усыпальница почитаемого человека (святого, религиозного деятеля), прежде всего в мусульманской традиции.
[3] «Ай-ай-ай, Жезтырнак!» — с казахского языка в контексте испуга.