Глава 14. Книга Мансура

Звонок в дверь прозвучал негромко, почти осторожно, будто человек за ней сомневался, вовремя ли пришёл. Тётя Фазилат, которая как раз протирала стол на кухне, на секунду замерла, прислушалась и улыбнулась.
— Ну наконец-то, — проговорила она и, бросив беглый взгляд на ребят, направилась в прихожую.
На пороге стоял Мансур. В одной руке он держал небольшую коробку с тортом, в другой — кожаный портфель, а летний льняной пиджак был небрежно перекинут через руку. На его лице читалась лёгкая усталость, перемешанная с тем самым выражением, которое бывает у людей, идущих не просто в гости, а туда, где им по-настоящему рады.
— Здравствуйте, тётя Фазилат, — тепло произнёс он.
Она на мгновение задержала на нём взгляд, будто стараясь рассмотреть получше, а потом вдруг шагнула ближе, обняла его по-родственному крепко и поцеловала в щёку.
— Здравствуй, Мансуржан, — сказала она уже мягче. — Совсем тебя не видно было… Проходи, что ж ты в дверях стоишь, будто не к своим пришёл.
Мансур улыбнулся, шагнул внутрь, разулся, поставил портфель у стены, поверх обувницы, а коробку с тортом бережно передал хозяйке.
— Это к чаю, — смущённо добавил он.
— Ой, да что ж ты… — всплеснула руками тётя Фазилат, но тут же улыбнулась. — Проходи давай на кухню, как раз вовремя.
Бакир с Зибой сидели за столом. Перед ними лежали альбомные листы с рисунками, рядом — старые письма с наградами.
Увидев отца, Бакир приподнялся со стула. Видеть его в доме тёти Фазилат было непривычно и немного странно. К тому же после пропажи серебряного дирхема они толком так и не поговорили — обменялись лишь парой фраз, да и то на бегу.
— Пап… — вырвалось у Бакира скорее растерянно, чем радостно.
Мансур коротко улыбнулся ему и перевёл взгляд на Зибу.
— Привет, соседка, — произнёс он доброжелательно. — Кстати, я сегодня утром говорил с твоими родителями. Ты в курсе? Они тебе звонили?
— Здравствуйте, дядя Мансур, — ответила она, немного смутившись. — Да, они мне передали. Спасибо вам…
— Ну вот, все в сборе, — перебила их тётя Фазилат громким голосом. — А теперь марш за стол. Манты уже заждались. О делах после.
Запах в кухне стоял такой, что отказаться было просто невозможно. Большое блюдо с аккуратно уложенными мантами заняло середину стола. Пар поднимался медленно, будто не хотел спешить исчезать.
— Это же сколько вы их налепили… — усмехнулся Мансур.
— А ты думал, я вас голодными оставлю? — прищурилась она. — Садитесь, садитесь.
Первые минуты они ели молча. Манты были горячими, сочными, такими, какие получаются только у тех, кто готовит не по рецепту, а по памяти и сердцу. На столе рядом стояли баурсаки, пиалы со сметаной и простая тарелка с помидорами, огурцами и зеленью; ели неторопливо, давая мантам немного остыть.
— Вкусно, — наконец сказал Бакир. — Очень.
— Ага, — подхватила Зиба. — Такие редко где попробуешь.
Тётя Фазилат довольно улыбнулась.      
— Ну вот и хорошо. Значит, не зря старалась.
Она давно не слышала подобной похвалы в свой адрес. Таких блюд ей не доводилось готовить уже с тех пор, как закончила работать. После выхода на пенсию дел у неё стало даже больше, чем раньше, когда она трудилась в институте археологии, и времени на кухонные эксперименты почти не осталось. Поэтому похвалу от ребят было вдвойне приятно слышать.
Когда с едой было покончено, разговор сам собой перешёл к предстоящей поездке в Сарайшык.
— Ну что, настроение у всех чемоданное? — спросила тётя Фазилат, собирая со стола тарелки и помогая Зибе с чаем. — К поездке готовы?
— Почти, — ответил Мансур, довольно и по-свойски потянувшись, и, мельком глянув на сына, добавил: — Документы собрали, оплатили. Осталось только с родителями Зибы оформить доверенность. Как раз по этому поводу я собирался обратиться к вам.
— Они уже согласились, — вмешалась вежливо Зиба в разговор, словно переживая, что поездка состоится без неё. — Сказали, что завтра передадут документы нужным рейсом из Астаны. Сестра съездит в аэропорт, заберёт, а я потом передам.
— Вот и ладно, — кивнула тётя Фазилат в сторону ребят. — Хорошее дело. Такие поездки запоминаются надолго. Имейте в виду.
— Пап, ты знал, что отец тёти Фазилат воевал в Великую Отечественную? — неожиданно спросил Бакир и добавил: — Как и твой дедушка Камбар.
— Камбар? — вдруг захлопала глазами тётя Фазилат, глядя на Мансура с нескрываемым удивлением и тут же переспросила: — Твой дедушка — Камбар? Не Абдрашитов ли Камбар часом?
— Да, Абдрашитов Камбар, — оживился Мансур. — А вы что, знали его?
— Ну, конечно же, знала! — с неким возмущением в голосе воскликнула она и зычно продолжила: — Вернее, знал-то его мой отец, Муким, так как они вместе воевали под Сталинградом. Сама я дядю Камбара видела всего лишь два раза: первый раз, когда он приезжал к нам в гости в мае 1992 года, второй раз — на похоронах папы через десять лет после первой встречи.
— Вот так дела!.. — сконфуженно протянул Мансур и, хлопнув себя ладонью по лбу, произнёс: — Так это он к вам сюда прилетал, оказывается!.. Вот тебе и на!..
Он вдруг внезапно сорвался с места и, ринувшись в прихожую, суетливо прокричал оттуда:
—    Погодите, тётя Фазилат… Фазилат Мукимовна!..
Схватив с обувницы кожаный портфель, Мансур торопливо вернулся на кухню и снова уселся на табурет. Он достал из портфеля рукопись своей книги с рабочим названием «Дороги войны» и принялся листать распечатанные на принтере листы с текстами, с исписанными от руки пометками на полях. Он что-то бубнил себе под нос, по-видимому, браня себя за оплошность, и торопливо искал нужную запись.
— Вот я осёл безмозглый! — нервно процедил он сквозь зубы. — Как же я раньше не догадался! У вашего отца ещё имя такое редкое! Как я раньше не догадался! Вот я осёл! А ваше отчество ведь «Мукимовна»!
— Да, она самая! — с гордостью выпрямила спину тётя Фазилат и, подмигнув ребятам, выжидающе улыбнулась.
Ребята переглянулись и заулыбались.
Мансур бросил на них взволнованный взгляд и принялся быстрее перелистывать рукопись.
— Дедушка Камбар ведь рассказывал мне о Мукиме, говорил, что воевал с ним, — пробубнил под нос Мансур и с сожалением добавил: — Помню, он ещё спрашивал меня, смогу ли я слетать с ним... но у меня тогда была поездка с отрядом на раскопки... к сожалению, не смог... а после как-то уже даже и не возвращались к этой теме...
Он стал быстрее перелистывать страницы, словно их резкое шуршание могло отвлечь его от горьких мыслей.
— Да где же он, где же этот абзац? Ах да, вот тут… — остановился он на нужной странице и посмотрел на тётю Фазилат. — Сразу отмечу, что это не мои придумки. Всё передано слово в слово от моего дедушки Камбара.
Сказав это, он принялся бегло читать отрывки из записей:
«Было это в середине июля сорок второго года. Мне тогда уже исполнилось девятнадцать. Войну я встретил в звании рядового — на Большой излучине Дона, на дальних подступах к Сталинграду. Мы, бойцы вновь сформированных частей, только прибыли на передовую, заняли позиции и почти сразу оказались втянуты в тяжёлые бои.
Фашисты шли на нас лавиной. Танки катили прямо в лоб — их было много, слишком много. Земля дрожала под гусеницами, воздух был забит гарью и пылью, и казалось, что всё вокруг грохочет и рушится одновременно.
В одном из боёв я успел метнуть две гранаты в надвигавшийся танк, а потом вскинул винтовку и начал стрелять по наступавшей пехоте. И тут — как назло — затвор заклинило. Просто встал, и ни с места.
Не буду таить греха: я растерялся. Дёргал затвор снова и снова, пальцы скользили, а он будто прирос к металлу. Нужно было всего лишь дослать патрон в патронник и сделать ещё один выстрел — один-единственный, — но оружие меня не слушалось.
Краем глаза я заметил, как ко мне приближается немецкий автоматчик. Он шёл уверенно и, кажется, ухмылялся, будто понял, что я остался беззащитен. А вокруг — взрывы, крики, команды, мат… всё слилось в сплошной, давящий гул.
Позже, вспоминая этот момент, я понял, что всё длилось какие-то доли секунды. Но тогда мне казалось, что время остановилось. Оно словно загустело. Я смотрел на происходящее как бы со стороны — всё происходило со мной и в то же время будто не со мной.
Я уже начал по-настоящему паниковать, когда вдруг кто-то налетел на меня сбоку. Я потерял равновесие и отшатнулся к тыльной стенке окопа, а в следующую секунду впереди ударила короткая автоматная очередь. Немец упал, не добежав нескольких шагов.
После боя мы познакомились. Звали его Кайсаров Муким. Казах. Он был старше меня на два года и воевал уже давно — с осени сорок первого. На фронт попал с юга, из Алматы. Спокойный, немногословный парень. Если бы не он — этого рассказа могло бы и не быть…»
Мансур оторвался от чтения и посмотрел на тётю Фазилат. По её щеке медленно скатилась слеза.
Ребята сидели молча. По их лицам было видно, что и они слушали, не упуская ни слова.
— Тётя Фазилат… — произнёс наконец Мансур, заметно взволнованный. — Получается, ваш отец спас моего деда.
Тётя Фазилат ничего не ответила. Лишь прижала ладонь к груди и молча кивнула, словно подтверждая то, что и без слов было ясно.
Мансур потянулся к пиале, сделал глоток уже остывшего чая и поставил её обратно. Потом указал пальцем на лежащую перед ним рукопись.
— Вот здесь… — сказал он тише, будто сам себе. — Здесь дед впервые упоминает серебряный дирхем. Я читал это столько раз… и ни разу не сложил всё вместе.
Он покачал головой.
— Кто бы мог подумать, что речь идёт об одной и той же вещи…
Он замолчал, всё ещё глядя в текст, будто видя его теперь иначе.
Мансур вновь оглядел сидевших за столом. На его лице проглядывало смущение, будто он сам не мог поверить, что упустил из виду такую важную деталь. Он снова потянулся к пиале с чаем, сделал глоток и, вернув её на место, продолжил читать историю Камбара.
«После боя, когда нам неимоверными усилиями удалось отбить очередную яростную атаку фашистов, наступила короткая передышка. Мы сидели в окопе — оглушённые, усталые, ещё не до конца понимая, что на этот раз остались живы. Где-то вдали всё ещё глухо рвались снаряды, но здесь, на нашем участке, на несколько минут стало тихо.
Я сидел, тяжело дыша, и всё никак не мог прийти в себя. Руки ещё дрожали. Тогда я снял с шеи свой серебряный амулет в виде средневековой монеты — он висел у меня на кожаном шнурке. Это была самая дорогая для меня вещь: память о доме, о мирной жизни, о тех, кто остался далеко позади войны.
Не раздумывая долго, я протянул его Мукиму. Просто сказал, что он теперь его. За то, что он спас мне жизнь. Слов тогда подходящих не нашлось, да и не нужны они были. Муким сначала отмахивался, не хотел брать, но я настоял. Мне казалось, что иначе нельзя.
С тех пор прошло много лет, но тот момент я помню ясно. Возможно, для кого-то это был всего лишь кусок серебра. А для меня — огромная благодарность, которую я смог выразить так, как умел тогда, в девятнадцать лет, сидя в окопе среди дыма, гари, копоти и осознания, что на этот раз смерть прошла мимо…»
— Ого! — вдруг встрепенулся Бакир и, глянув на отца, выпалил: — Так выходит, серебряный дирхем принадлежал моему прадеду!
Он на секунду замолчал и уже тише добавил:
— И как такое вообще могло забыться…
Мансур бросил на сына короткий взгляд, в котором, скорее, читалась неловкость, чем строгость. Тётя Фазилат ласково дотронулась его руки, словно давая понять, что всё в порядке, и он, ничего не сказав, вернулся к чтению.
«В ту пору амулет был для меня вещью особенной, дорогой не по цене, а по смыслу. Я нашёл его на раскопках в Сарайджуке буквально перед самой отправкой на войну, в первых числах июня сорок второго года. Тогда мы ещё работали, копали, жили почти обычной жизнью, а война казалась чем-то далёким, хотя и неизбежным.
Амулет был сделан так, как делали подобные вещи в старину, — с отверстием, чтобы его можно было носить на груди. Такие находки служили людям не просто украшениями: чаще всего они становились оберегами. Я хорошо это знал и потому, забрав находку с собой на фронт, сразу повесил её на кожаный шнурок и стал носить под гимнастёркой.
Мне тогда подумалось, будто сама родная земля послала мне эту вещь в защиту. До меня на тех местах работало немало археологов, не говоря уже о чёрных копателях, но я и в мыслях не ставил себя рядом с ними: для меня амулет был не добычей, а знаком. В такие совпадения на войне начинаешь верить быстро и без лишних рассуждений.
И всё же я ни секунды не колебался. Снял амулет с шеи и протянул его своему спасителю. В тот миг он был лишь вещью, а передо мной стоял человек, спасший мне жизнь. Иного выбора тогда и быть не могло.
А спустя каких-то две-три недели, в августе того же года, война разбросала нас с Мукимом… и очень надолго, можно сказать, на всю жизнь».
Мансур замолчал. На кухне повисла тишина. Было видно, что и взрослые, и дети задумались каждый о своём.
— Не понимаю… — вдруг снова нарушил тишину Бакир. — Ну как можно забыть про такое?
Он нахмурился и с обидой добавил:
— Ведь ты же сам здесь пишешь про дирхем. Со слов дедушки. Как это можно было не связать?
Мансур неловко почесал затылок и виновато оглядел сидевших за столом.
— А ведь ты прав, сынок, — тихо сказал он. — К моему стыду, я и правда не сразу это понял. Записывал я тот рассказ давно… вернее, слушал его тогда, когда мы ещё жили в Сарайшыке. И почему-то даже не щёлкнуло в голове, что речь идёт об одном и том же серебряном дирхеме.
— Мансуржан, — мягко перебила его тётя Фазилат, словно желая увести разговор в сторону. — Твой дедушка… он жив?
— К сожалению, уже семь лет как его нет, — ответил Мансур и, помедлив, добавил: — Он ушёл за два года до моего переезда сюда, на юг.
— Прости, я не знала, — с грустью произнесла тётя Фазилат. И тут же, словно оправдываясь, сказала:
— Мой отец тоже ушёл... раньше… в две тысячи втором. Помню, как дядя Камбар прилетал на похороны. Держался он тогда стойко… С ним ещё была его дочь. Кажется, Мендеш.
— Да, это моя мама, — чуть оживился Мансур. — Сейчас она живёт с нами, помогает по дому, с детьми.
— Это хорошо, — тепло кивнула тётя Фазилат.
Она немного помолчала и вздохнула, словно подумав о чём-то своём, но вслух сказала лишь:
— Жаль, что мы так и не продолжили общение наших отцов. Всё откладывали, были заняты своими делами… знали друг о друге и в то же время словно не знали столько лет.
— Не переживайте, Фазилат Мукимовна, — мягко сказал Мансур. — Видите, судьба всё равно свела нас. Мы сейчас сидим здесь, у вас дома, разговариваем…
Он на секунду улыбнулся и добавил:
— Как ни банально это звучит, но, наверное, правда: лучше поздно, чем никогда.
— И то верно, — согласилась она и, пристально глянув на него, словно решаясь на что-то, спросила: — А ты знал, что серебряный дирхем, подаренный твоим дедом, однажды на фронте спас жизнь моему отцу? Ты писал об этом в книге? Я знаю… вернее, я сама была свидетелем того, как мой папа рассказывал эту историю дяде Камбару при встрече.
— Значит, это правда?.. — смутился Мансур ещё больше. Лицо его слегка покраснело, на лбу выступила едва заметная испарина. — Я слышал от дедушки этот рассказ, но не придал ему значения. Он иногда любил шутить, приукрашивать, развлекая меня и моих друзей. Я решил, что это одна из его выдумок.
Тётя Фазилат посмотрела на него с мягким упрёком, сделала глоток чая и, заметно волнуясь, начала говорить:
— То, что война разбросала их надолго, ты написал правильно, Мансур. Проклятая война действительно разбросала их. Почти на полвека.
Она ненадолго замолчала, словно собираясь с мыслями.
— Они могли больше никогда не встретиться. Но судьба распорядилась иначе. Интервью дяди Камбара опубликовали весной девяносто первого года в газете «Прикаспийская коммуна», а затем перепечатали другие издания. После этого интервью мой отец узнал его. По имени. По рассказу. По тем самым строчкам, которые невозможно перепутать.
На следующий год дядя Камбар прилетел к нам, — продолжила она. — Они встретились на праздновании сорок седьмой годовщины Победы. Но лучше всего я помню вечер после неё. Они долго сидели вдвоём за столом у нас дома. Говорили негромко, без пафоса. Так говорят только те, кто прошёл одно и то же.
Она чуть подалась вперёд.
— И тогда отец рассказал ему одну историю.
Это было в середине сентября сорок второго года, в южной части Сталинграда, во время одного из боёв за знаменитый элеватор. Огромное здание возвышалось над округой и в сумерках напоминало неприступную средневековую башню.
Немцы засели на верхних этажах и косили наших пулемётным огнём. Очереди били сверху вниз, не давая поднять головы.
— В тот момент одна из пуль попала отцу прямо в грудь, — тихо сказала тётя Фазилат. — Туда, где под гимнастёркой на кожаном шнурке висел серебряный дирхем. Пуля ударила в монету и отскочила, словно наткнувшись на твёрдый камень. Потом у него долго болела грудь, образовался сильный кровоподтёк в области сердца, но через месяц от синяка не осталось и следа.
Она перевела дыхание.
— Однако той же очередью его всё-таки ранило. Одна пуля задела правое плечо, другая — живот. Он упал, не добежав каких-то тридцати метров до элеватора. Это была отвлекающая лобовая атака: их группа шла прямо, ещё две — с фланга и с тыла.
Пока его товарищи-бойцы вместе с лейтенантом врывались в здание, забрасывая окна гранатами, отец остался лежать в ночи. Он терял кровь и сознание у водонасосной будки рядом с элеватором. Позже там разместился немецкий наблюдательный пункт.
— А утром произошло то, что так и осталось загадкой, — продолжила она уже тише. — Отец очнулся далеко от элеватора. Его нашли без сознания почти в трёх километрах, ближе к Волге и Царице, куда наши части начали отходить. Раны были перевязаны. Как именно — он так и не понял. Его подобрала разведгруппа, возвращавшаяся с задания.
Она слабо улыбнулась.
— Он часто вспоминал об этом и в тот вечер делился сомнениями с дядей Камбаром.
А когда тот спросил:
«Может, ты сам дополз в беспамятстве?»
Отец рассмеялся и ответил:
«А заодно сам себя перевязал? И бельё на себе разорвал для этого?»
Они тогда посмеялись и сошлись на том, что, скорее всего, это были мирные жители. Те, кто не успел эвакуироваться и прятался в подвалах. Люди, которые даже в аду войны продолжали спасать других.
— На этом они тогда и сошлись, — тихо закончила тётя Фазилат.