Восхождение или 5 смертей

Ох, как быстро бежит время. Ничто не способно остановить его стремительный бег. Еще вчера ты был босоногим ребенком, а сегодня спускаешься нагим для погребения. Нет в этой жизни большего, чем желание жить, и меньшего, чем стремление задержаться на этой грешной земле.
Мы не хотим мучаться, но и не можем наслаждаться тем, что дает нам Бог. Как тщедушны наши желания в его глазах, как скудны дары наших душ. И все же...
Сколь много в этой жизни зависит от нас.
Лаврентий аккуратно положил перо. Взглянул на свой труд. День изо дня, год за годом он переписывал древние списки, выводил маленькие и большие буквы, заставлял время остановиться.
Изогнутая фигура монаха Лаврентия распрямилась. А ведь именно благодаря ему основная часть трудов Нестора не канула в вечность, а дошла до нашего времени.
Дело в том, что "Повесть временных лет" по большей части как раз в этом списке, который собственноручно создал Лаврентий в 1377 году. Это наиболее древний и наиболее полный текст летописи. Лаврентьевский список, пожалуй, самый полный, хотя есть еще и другие рукописи.
Так что, спасибо тебе огромное, монах Лаврентий! Поклон до земли. Не напрасно ты до ломоты в пальцах водил пером, ночами не спал.
История ветвисто изгибалась под твоим пером. Страдала и вырывалась наружу.
Да! Ее облекли в слова, обрядили красочными оборотами и положили почивать до поры до времени на полку. Грустить в свитках до особого времени. А оно наступит. Заставит еще растечься по древу, зазвенеть церковными колоколами по всей округе. Пусть тогда люди решают, что ложь, а что правда.
Человечество живет и умирает, а память о великих событиях смогла сохраниться, иногда, хвастаясь именами, иногда умалчивая их.
Лишь текст способен остаться в веках, слово, что написано, дарит вечность. Выбито в камне. Свернуто в свиток.
Пусть жизнь одного человека мала и несправедлива, многие из людей навсегда останутся в тени истории, другие же – оставят о себе яркий след.
Кропотливый труд каждого сохранится, только имя бедного писца утеряется в веках.
Хотя...
Лаврентий пытался распрямить скрюченные кости, разогнуть тело, больше похожее на старое дерево, сломленное болезнями и горестями.

Что для инока имя?
Лаврентий!
Кто ты?
Русский православный монах?
Суздальский инок?
Станешь ли ты одним из наиболее известных летописцев?
Даст ли Бог такого подвига?
Сдюжишь ли?
Снова и снова писал и дополнял для Великого князя Суздальского Дмитрия Константиновича летопись.
Вот уже 1377 год поторапливает.
Хочет память Владимирскому Богородице-Рождественскому монастырю оставить да всем людям русским.
Вот чем занят инок Лаврентий!
Деревенька-то у них была совсем маленькая. На окраине ее стоял небольшой, но ухоженный домишко, в котором и проживал будущий летописец ребенком.
- Ай, дядька! Пусти! Пусти! - кричал, пойманный за ухо маленький сорванец.
- Я тебе пущу! И дядьку покажу! - приговаривал седой сухопарый мужичок с огромной бородой.
- Опять яблоки воровал? В горницу по трубе лазал! Все испачкал да изгадил, мелкий бес.
- Не бес я, тятя. Я все исправлю и тебе пяточки почешу сегодня!
Знал же маленький проказник, чем батьку взять. Жаль было отцу сиротку, что чуть не умер при самом рождении. Роды-то тогда тяжелые были. Всей деревней молились, да толку от молитв грешников мало. Родился комочек маленький и не дышит. Что только не делали, нетути дыхания и ветра жизни. Дюже тогда просила жена обменять его жизнь на свою. Так и случилось. Дитя закричало, а Бог жену-то прибрал. Так и стали двоем поживать.
После долгого трудового дня дюже ноги у отца болели, так мальчишка гребнем для волос тер пятки до красноты. От чего боль уходила и наступала желанная тишина в доме. Батя засыпал, а малец дергал котя Ваську за хвост. Тот жалобно мяукал и пытался куснуть руку проказника.
Лаврентий стер пот с морщинистого лба. Уж не жаркая работа старые письмена разбирать, а вспотеешь.
"Се начнем пов;сть сию.

По потоп; бо 3-е сынове Ноеви розд;лиша земьлю: Симъ, Хамъ, Афетъ. Яся въстокъ Симови:[2] Перьсида, Ватрь, доже и до Иньдикия в долготу, и в широту и до Нирокуриа, якоже рещи от въстока доже и до полуднья, и Сурия, и Мидиа по Ефратъ р;ку, и Вавилонъ, Кордуна, асуриан;, Месопотамиа, Аравиа Стар;йшая, Елумаисъ, Индия, Аравия Силная, Кулии, Комагины, Финикия вся."
Все понятно, да не все сохранилось...Лаврентий перечитал.
"Так начнем повесть сию.
По потопе трое сыновей Ноя разделили землю — Сим, Хам, Иафет. И достался восток Симу: Персия, Бактрия, даже и до Индии в долготу, а в ширину до Ринокорура, то есть от востока и до юга, и Сирия, и Мидия до реки Евфрат, Вавилон, Кордуна, ассирияне, Месопотамия, Аравия Старейшая, Елимаис, Инди, Аравия Сильная, Колия, Коммагена, вся Финикия."
Вот оно какое время было. Как жизнь выстраивалась. Это в монастыре все одно день за днем. А сейчас пост строгий. Инокам лишь одну просфорочку выделяют на день. Но то не беда. За работой все спорится, да время летит незаметно.
Старый инок стал.
- Куда просфорку положил, не помню.
Зато опять детство перед глазами всплывало.
По огромному лугу бежали маленькие ножки. От синяков да ссадин не осталось живого места, где сам упадет, когда оглоблей по спине получит за шалости. Вся деревня знала маленького проказника, да отца жалели: один сынишку воспитывает, мать-то от страшной болезни умерла прошлым летом.
Так и будешь в поле с репой прятаться от жалостливых взглядов соседей.

Имя получил не от отца и матери, а от самого Господа.
Зачем-то вспомнилось, как полз перед пострижением ещё послушником.
Стелился по земле из притвора храма к амвону, на котором его ожидает игумен. От посторонних взглядов ползущего послушника своими мантиями ограждали монахи. Их серьезные лица, словно каменные, врезались в память.
А игумен испытывал твёрдость постригаемого мальчишки. Вопросы задавал! Предупреждал о трудностях монашеского бытия!
– А главное — за всё необходимо будет заплатить! Дать ответ самому Богу на Страшном суде.
Потом долго произносил обеты. Сам уже не в себе был. Молитвы поддерживали, нашептывали надежду.
А в голове одно: «НЕДОСТОИН»
Затем игумен трижды бросал ножницы и требовал от постригаемого со смирением их поднять и вернуть.
Каждый раз слезы текли из глаз, а дрожащие руки подавали обратно решение стать монахом. Святой крест на шее согревал ледяные губы.
Приняв ножницы в третий раз, игумен крестовидно остриг волосы со словами: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа». Нарекаю тебе новое имя.
Лаврентий! Ты мертв для старого мира и родился для самого Господа!
Тем закончилось окончательное отречение постригаемого от мира.
После таинства посвящаемый почти ничего не помнил. Вот какова сила этого действа.
О судьбе Лаврентия до появления в монастыре мало что знали. Не болтлив он был, больше помалкивал. Одним из первых сподвигся на великий подвиг, взялся переписывать исторические свитки. Многие давали ему характеристики «умудренного» и «великого», рассказывали о его высокой степени образованности, другие говорили о особом авторитете среди русских монахов. Лаврентий же никогда себя таковым не считал, он просто выполнял свою работу, ибо Завет Господа помнил и детские шалости свои. А гордиться там было нечем!
Мамка тяжело умирала. Болезнь изъела все ее тело, да высосала все соки. А когда ночами кричала диким воплем, старался затыкать уши, только слезы так и текли по щекам. Жалко ее было, аж сердце разрывалось. Только все чаще, поглядывая на полуживого от работы отца, да на мучения матери, приходили в голову странные мысли. Почему человек не живет, а горе да болезни мучают? В какую избушку не загляни, где голод, где болезни или ругань такая несется, с побоями. Плохо жить – грустно. Вот малец и развлекал себя, как мог, а мог он плохо.
На грядках было тепло, земля-матушка согревала, букашки разные копошились рядом.
Облака медленно бежали по небу, скорее растекались как молоко козы Нюшки. Ох и сладкое это было кушанье. Течет в рот, по щекам, на рубаху. Да так на душе становится хорошо, словно эта река из сказки, у которой нет конца и края.
Вот и небесные сливки растекаются и превращаются в сладости. Вот медведь косолапый идет, за ним зайка скачет. А это Аленка сидит, своей рыжей косой балуется. Так и норовит до самой земли ее добросить.
Глядь, рядом мужичок присел.
– Что, малец. От работы прячешься?
Молчу. Пошто мне эти странники перехожие, когда небо с тобой разговаривает.
А он будто слышит.
– Это небо, землю и людей Бог создал.
– Знамо дело. Все знают.
– А молитвы какие ведаешь?
– Знаю маленько, да они не помогают, коли коленку разбил.
– Да что рана тела, когда впереди вечная жизнь ждет люд божий.
– Все это не пощупаешь. Вдруг, сказка?
– Пощупаешь и поговоришь, и побывать там можно. Вот один старец, инок, рассказывал.
Тут уж и рот у меня открылся. Неушто такие чудеса бывают? Или он все мне заливает шутки в уши, знавал я таких баянов.
Мол, один Единственный человек достоверно видел. Молился он день и ночь, пока не явились ему три светозарных ангелов. Важное отличие от явления Троицы Аврааму, когда Бог явился ему под видом трех путников, которые по виду ничем от людей не отличались, так что этому молитвеннику пришлось какое-то время недоумевать о познаниях своих Гостей, пока Бог Сам ему не открылся в своем великом сиянии.
– Да ты мал еще. Не понимаешь многого? Сможешь ли с Христом дружить?
– Может и мал, а от такого друга не отказался бы. Да слишком я непослушный. Только и могу хорошо пятки батюшке часать.
– Отца уважать уже одной ногой в раю. Вижу голова твоя светлая, а руки золотые. Ты приходи ко мне учиться в монастырь. Всему научу, что сам знаю.

С тех пор и началась у Лаврентия совсем другая жизнь. Даже не ведал он, что есть такие смешные червячки-загагулинки, которые в слова складываются, о себе памятку на века оставляют.
В монастырь пробрался через собачий лаз в стене, никто и не знал о таковом, а Лаврюша его травкой забил, да частенько пользовался.
С самого ранья монахи уже певали свои молитвы. Как затянут, жалобно так, аж слезы пробивались, да мамка мертвая чудилась. Будто руки тянет, а зачем – непонятно. Бывало Лавр тут задремлет, пока служба идет, а после они кушали. Скромно так. Оно и в деревне еды маловато осталось, урожая-то еще не собирали, но в огородах разжиться кое-чем можно.
А тут на одной воде живут, да еще и ее экономят. Жалко их, конечно. Только иноки не жаловались. Худые, бледные, а в глазах свет яркий, словно свеча негасимая горит, да не сгорает.
Дядька Иоан оказался большим человеком. В его коморке на самом верху, почти под крышей, всяких сокровищ было много: баночки, скляночки, камушки, масла святые и волшебные палочки.
Ими-то он и добывал змеек говорящих. Как завороженный малец смотрел на руки Ивана.
– Тридцать букв глаголицы имеют собственные имена-названия и цифру в себе прячут.
Буквы всех древнейших алфавитов берут для счёта.
Лавр посмотрел на свою ладошку, да пять пальчиков.
– Смотри, как твоя ручка похожа на букву Ж. Она означает жизнь.
– Это потому, что все этими руками еду добывают, в рот забрасывают.
Лавр стукнул себя по ладошке.
– Плохая ты буква, грустная и тяжелая.
– Не вини букву, коли не все знаешь. Жизнь прожить – не поле перейти. За каждой буковкой смысл есть глубокий. Коли все запомнишь, да сложишь в своем умишке, знать и жизнь покажется милее.
Это-то он и сам понимал. Умным-то лучше быть. Вот сколько богатства кругом.
– Я как ты, инок Иван, хочу быть грамотеем.
Тот смеется, а рот рукой прикрывает. Им, монахам, даже смеяться нужно меру знать. Как мне, окаянному, с такой задачей справиться.
Выбежал из монастыря, нашел палку, да на земле букву вывожу. Коряво получается. Как же на жука она похожа, а значение какое! ЖИЗНЬ!
Она и впрямь букашку напоминает. Ползет человечешка, а конец у всех один – смерть.
Как у мамки. Слезы, так и навернулись на глаза. А тут, как специально, Аленка из леса с лукошком выходит.

Соседка мелкая опять по ягоды бегала, полный кошелек набрала. Сарафан синий выцветший на солнышке, ноги босые грязные, знать по болотцу ходила, а на носу маленькие точечки.
Раньше мамка говаривала, что так весна любимчиков метит. Зацыловывает в курносый носик, чтобы все знали, кого тепло любит.
Стало от чего-то грустно, захотелось дернуть Аленку за косу, да посильнее, но вдруг сделал вид, что не вижу подругу. Взял палочку и на земле стал буквы калякать.
- Шо, Лаврушка, здесь земельку ковыряешь? Матушку-земельку растревожил своими символами странными, - смеялась надо мной веселая рыжая Аленка.
- Ничего ты не знаешь. Мелкая и глупая. Это буквы! Их только великие грамотеи знают. Вот и меня в монастыре обучают.
- Врешь! Это не буква, а пещера, вход в гору.
Говорит, а сама надо мной смеется, заливается.
Обидно, конечно, но и похвалиться хочется.
Сделал лицо, как у инока Ивана и говорю:
- Это az. Изначальный, бытие. Аза въ глаза не смыслитъ (ничего).
Первая буква - говорилка такая.
Аленка склонилась ко мне так близко, что аромат ягод бил прямо в нос от ее грязных пальчиков и ладошек.
- Вторая закорючка - Буки. Третья - Веди — "разуметь", "знать".
Руки коряво повторяли на земле урок монаха. Все мальчики любят пыль в глаза пускать девчонкам.
- Глаголь. Добро. Есть. Живете. Zелo. Земля.
Тут Аленка схватила мою руку и громко засмеялась.
- Это ты меня специально дуришь, знаешь, что проверить не смогу. Вот и обманываешь!
Ее огромные глаза смотрели прямо мне в душу. Так стало странно болеть в груди, что я оттолкнул ее и закричал.
- Глупая ты девка. Так и будешь всю жизнь ягоды в лесу собирать.
Аленка не ожидала толчка в грудь, упала и рассыпала все свои ягоды. Начала собирать их пальчиками, а потом разревелась, да так громко, как корова, которую подоить забыли.
Утешать ее было стыдно, но в груди еще и тикать начало, как капельки по лужице. Пришлось срочно собирать ягоды самому, да вытирать слезы с чумазого лица Аленки.
- Ну, не реви. Прости. Не хотел обидеть тебя.
Наконец, слезы в ее огромных глазах высохли. Она схватила корзиночку с ягодами и закричала:
- Все ты врешь про гагули свои, и мамка твоя умерла. БЕЕЕЕЕ.
Она побежала к деревне, а я вдруг стал совсем грустным.
Видать, не место мне здесь. Отнимает жизнь у меня одной рукой, а другой путь показывает. Нужно готовиться, скоро все круто изменится.
Больше я Аленку никогда не видел, да и батьку своего тоже.

Хворостина бойко сшибала огромную траву. Идти домой теперь совсем не хотелось, вдруг Аленка меня поджидает с ребятами. Осмеют и в грязь окунут. Отец за одежду сильно ругается. Отлежусь в орешнике, ветви длинные, листья широкие, да с кустами дикой малины переплелись. Ягоды сами в рот так и просятся. Да летом можно совсем не возвращаться домой. Тут и вода родниковая и ягода-малина.
Хорошо солнышко припекает, в сон меня уже клонить стало.
Лучики нежно так по макушке гладят, словно мамины руки. Мягкие и ласковые. Смотрю ей в глаза, не нарадуюсь, вот оно материнское тепло, сердце нежное. Прижимает к себе, тоже соскучилась. Сердце так и тает от такого лакомства.
– Скучаю, я без тебя, мамука. Плохо нам одним. Каша у батьки вечно подгорает, а я убираюсь плохо. Но ежели ты вернешься, мы все за тебя будем делать. Только живи.
Тут и слезы по моим щекам побежали. Реву не могу, а она мне подвывает, да еще целоваться полезла. Тут уж я не выдержал, открыл глаза, а передо мной огромная пасть мохнатого медведя.
Сердце так и ушло в пятки. Сколько наших-то деревенских этот упырь загрыз, других искалечил. Так и умрешь, а косточек не сыщут.
Пытался тут молитвы монахов вспомнить, да от страха не идут, в голове запутались. Только одно и шепчу:
«Господи помилуй! Господи помилуй! Господи помилуй!»
Страшно умирать, глаза зажмурил и жду...
Медведь меня лапой потыкал, лицо полизал и пошел по своим лесным делам. Я ни жив ни мертв лежу, трупом притворяюсь. Так до вечера долежал, а потом кубарем к монастырю.
Ору:
– Дядька Иван, помоги! Меня медведь чуть не заломал.
Отпаивали меня монахи горячим травяным настоем, завернули в теплую шкуру. И радуются, словно сами остались живы. Каждый так и норовит меня по макушке потрепать.
– Ты теперь Божий, – говорят. Жизнь Господу посвятишь.
А я не верю этим глупостям, о другом думаю: «Ой, и попадет мне завтра от батьки». Так и заснул под шепот молитв. Только с перепугу на душе было тяжело и неспокойно.
Утро, с полей тянуло горелым. Знать, опять вспыхнул урожай, такое у нас бывало, когда враги набегали.
Выскочил на колокольню, смотрю вдаль, а вместо моей деревни - одно пепелище. Сердце так и замерло.
Ноги с места сорвались. Так никогда не бежал. Падал и вставал, все колени и руки в кровь изодрал.
Деревня встретила меня тишиной. Мертвые тела лежали повсюду. Да сожженные избушки смотрели в небо голыми палками.
Черный дым стелился по земле. Глаза выхватывали угли от домов, да обгоревшие останки людей. Вот ведро тетки Глуши, а это бантик, как у Аленки. Чудовищные картины убитых и сожженных домов разрывали сердце на части.
Вот и калитка родного дома. Ноги не выдержали, и колени подогнулись. Нечеловеческий звериный вой вырвался из моей груди:
- Но меня никто не слышал, ни одна живая душа не отозвалась на мой вопль, а мертвые смотрели своими обгоревшими глазницами и молчали.
Три дня я лежал бездыханный у своего дома. Смерть потеряла меня во второй раз, заставляла заплатить за свою жизнь в тридорога.
Нашли меня монахи, силком притащили в монастырь, отпаивали мое горе святой водой.
Только я все еще сбегал на зорьке к деревне и высматривал батьку, вдруг вернется с охоты живой и невредимый. Обнимет...
Но правду говорят: "Судьба придёт — по рукам свяжет".
Так и со мной приключилось, привязало меня, сироту, к монастырю по рукам и ногам. Они теперь мой дом, отец и мать, потому что прошлое сгорело дотла, не оставив родной кровиночки, даже Аленки с ее ужасными веснушками на носу.
Так и зажил у инока Ивана на колокольне, часто вглядываясь вдаль. Что там еще ждет мальчишку-одиночку. Отбирать-то у меня больше нечего.
Один я нынче.
Дни тянулись, года бежали. Такова тайна жизни, только с того страшного дня еда в меня плохо входить стала. Все больше водицу попивал, да раз в день поклюю… что-то. Много перестало меня волновать и тревожить, ведь каждая потеря несет горькое освобождение.
Однако к учебе стал проявлять еще большее рвение. Скоро буквы подчинялись мне как миленькие. Красивыми узорами ложились они по белому полю рукописей. И тайна древних писаний приоткрывалась мне, все глубже разрешая всматриваться в прошлое, записывать и запоминать уроки жизни и тайны истории.
В душе моей творилось невообразимое, столкнулись две силы – разум и аскетизм, ибо вечный голод тела и души постепенно приоткрывал во мне интересные стороны.
Умение побороть мирские потребности и всякого рода удовольствия подчинилось мне полностью. Только помогало ли это развить духовные качества? Наши иноки с помощью аскезы старались стать добрее, милосерднее, мудрее и просветленнее, для них она была больше религиозным понятием, чем-то вроде обета. Для меня же это стало способом выжить в этом мире.
Идея аскезы намного глубже, чем может показаться обычному человеку - это особый вид умышленного причинения себе вреда, но, когда ты отказываешься от чего-то, в другом прибывает. Глубинное ощущение воспитания воли, ибо я мог работать от заката до рассвета, не отрываясь на еду. Самодисциплина позволяла мне достигать поставленных целей значительно быстрее и качественнее.
Было ли это стяжание благодати для спасения никчемной души? Возможно!
Страсти этого мира оставили мою плоть, а сердце стало закрыто для любви к людям, но и Богу. Полное холодное бесчувствие. Это было сложное время самопостижения. Я словно исследовал грани возможностей своего тела и души, потому требовалось особое отстраненное наблюдение и время. Мое тело словно воспарило и наблюдало за этой жизнью свысока, пробуя ее на вкус.
Монахи считали, что я взращиваю добродетели, воспитываю высокие нравственные свойства души, а я чувствовал лишь никчемность этого мира, его глупость и неестественность.
Словно при грехопадении человек потерял ощущение гармонии жизни. Силы человека были малы, не было у него внутренней свободы и богообщения. Все это оказалось иллюзией, самообманом. Есть только старые рукописи и история глупости людей, которую мы переписываем, чтобы будущее поколение не совершало глупостей. Однако, ничего нельзя изменить. И было ли у человечества будущее, когда из века в век они все так же воевали, убивали друг друга и прозябали в постоянных грехах и вращении по кругу.
Что стало бы со мной, продолжи я дальше такое состояние? Не знаю! Все восторгались молодым монахом, но не мой наставник. Он видел глубину моего падения, в которой нет главного - присутствия Бога. Только он способен вытащить из бездны отчаяния, Своей благодатью направит на путь исполнения заповедей.
Очищение сердца и ума не лишило меня греховности и закрыло пути к пребыванию в любви и благодати Божьей.
Аскеза и бесконечное проглатывание философских свитков взрастили высокомерного монстра с расколотой личностью, где ум, сердце и воля направлялись в разные стороны, разрывая меня на части, но эта боль постепенно восстанавливала способность познания себя, ведь где-то в этих недрах прячется Божья искра. Хотя я этого и не осознавал. Мое высокомерие затмевало глаза, затыкало уши...
Что же помогало мне тогда избежать полного падения и спастись? Преобразиться и возродить человеческое естество?
Божий промысел!
Именно он толкнул мое тщеславие на скитания. Я чувствовал, что стены храма стали давить мою веру. Больше мне не нужна была еда, вода. Оставалось испытать настоящие физические мучения, словно их было недостаточно моей израненной душе.
Ранним утром я разбудил учителя Ивана.
В моих руках была небольшая котомка со святыми писаниями, а на груди сиял деревянный крестик.
- Я ухожу.
- Далеко?
- Пойду искать Христа.
- А сможешь ли? Сумел ли ты разглядеть его лицо хорошенько?
- Кто знает? Если я вернусь, то опишу его черты в каждом своем деле.
- А если не вернешься, то твой учитель будет молиться о заблудшей душе.
- Пусть будет так.
- С Богом.
Я шел. Сзади оставался старый монастырь с моим наставником, пепелище дома и спрятанные глубоко воспоминания.
Природа вокруг была прекрасна. Именно она заставила меня идти все глубже и глубже в чащу леса.
Тайга – это не просто деревья, это живой организм, дышащий своей, неповторимой жизнью. Тут за каждым листочком скрывался Господь, его сила несла первозданную мощь и красоту, сливаясь воедино в гармоничном танце жизни и смерти. Вековые деревья, словно стражи темного мира, охраняли свои владения, а под их сенью скрывались тайны, ведомые только природе.
Это мир, где животное – хозяин, а человек – лишь гость, обязанный уважать законы дикой природы.
Здесь, вдали от цивилизации, можно было услышать истинный голос природы – шепот ветра в кронах деревьев, журчание лесных ручьев, крики птиц, разносящиеся над бескрайними просторами. Это была настоящая симфония звуков и красок, пленяющая своей первозданной красотой. Это место, где душа странника обретала покой и единение с природой, а сердце наполняется восхищением и благоговением перед величием Бога.
Я вдыхал свежий, настоянный на хвое и травах воздух тайги, чувствовал каждую клеточку своего нового дома.
Постепенно тело наполнялось иной энергией, а мысли становились ясными и чистыми. Это было чарующее место, где забывается суета мира, а все земные проблемы стираются в вечности. Мир гармонии и спокойствия наполнил душу скитальца.
Источник вдохновения и силы был рядом, оставалось лишь протянуть руку. Свет, дарующий монаху возможность почувствовать себя частью чего-то большего, чем он сам, был почти рядом, нужно только отыскать особый путь.
И наш летописец погрузился в этот мир, в его тишину бесконечных голосов птиц, криков животных, шума деревьев, шелеста маленьких травинок и даже скрипа подземных жителей. Он молился, и мир возвращал ему дар всеведения.
Душа ликовала, ведь свобода духа дает состояние наполнения, потому монах ничего не ел и не пил, да и одежда давно истлела. Только иногда дождь наполнял его утробу, а солнце согревало тело. Он был лишь пылинкой света в воздухе, крошечной частичкой вселенной. Радость и возбуждение длились бесконечно, а прошло всего лишь несколько лет... Пение ангелов было совсем рядом, и вдруг все погасло..
Тогда страхи наполнили новый прекрасный мир. Ночные хищники подходили совсем близко, но не трогали монаха, а дикие голоса не пугали обостренный слух, а вливались в пение ангелов. Только злые духи не оставляли своих попыток овладеть человеком, они кружили вокруг, кусая старыми воспоминаниями, ковыряясь в гноящихся ранах.
К тому же начал раздражать голод, чудилась еда, тревожил ее вид и запах. Роса на травинках под ногами уже не могла насытить голодную утробу. Тогда монах откусывал от краюшки мха и долго жевал его, но оставался верен своему безмолвному покою. Тело оказалось самым страшным врагом великого подвига, оно дрожало, кричало и сбрасывало вес. Сердце билось, как блаженное, а язык покрылся серым налетом смерти. Утробу наполнило дыхание ада.
Страх заполнил весь мир, и не было ему ни конца и ни края. Только монах, словно за соломинку, держался за молитву... Шептал, ибо не было голоса, и этот шепот становился спасающим его колоколом.
Вдруг он упал. Изо рта его обильно вытекала гадость, все зло, что уже укоренилось в душе изливалось наружу.
Словно ужасное тошнотворное нечто, выскальзывало из своего временного жилища-тела человека, но гадость испорожнений зла все еще клокотала внутри.
Ад был рядом. Его обжигающее дыхание заставляло трепетать, и жар не мог покинуть монаха даже холодными ночами.
Сколько это продолжалось он не помнил. Все смешалось в его сознании, но он все еще молился, хотя отчаяние и образы прошлого выворачивали утробу, сосали тело.
Вечный неутолимый голод наполнил сознание, монах почти впал в отчаяние, почти потерял себя полностью в этом мраке...
Пока не появился Он...
То ли заря пробуждала сознание, то ли прекрасный образ в белом одеянии явился умирающему.
– Сынок! Дитя! Вставай, еще не время спать! Ты сможешь вынести большее! Для другого я привел тебя в этот мир...
Свет застилал глаза. Щипал и разрывал опухшие веки, и все же безликий труп разорвал темноту век, и сияние ворвалось в душу.
Нет, это был еще не Бог.
Скорее образ умершего отца помахал рукой и отправился в небо.
Время умирать прошло, наставало время жить, только тело уже не могло восстать из пепла – оно умирало.
Так и окончил бы наш монах свою никчемную жизнь, если бы не подобрала его стайка детишек-сироток, что жили неподалеку в шалаше. Родители их погибли или умерли, а вместе выжить было легче, вот и прибила их жизнь невзгодами к дремучему лесу.
Подобрав умирающее тело, четверо детишек долго тащили его по кочкам и канавкам, потом поили странными отварами. Монаху казалось, что это солнечный свет изливается в него от Бога и согревает утробу благодатью.
Детишки шевелили его измученные конечности, даже обмывали худющее тело в ближайшем ручье.
Так возрождался Лавр, пусть он так и не увидел Бога, но смог достичь дна своего горя и испить эту чашу до дна. Все прошлое умерло и возродилось для нового прекрасного утра, как то, что опять зовет нашего героя к жизни.
– Кто вы? – прошептал монах.
Детишки зашушукались, налили ему отвара, но говорить не спешили.
– Пошто тебе это знать. Мы единый кулак этого леса. Его глаза и уши. Ты нужен нам, ведь мы еще дети, а скоро придет зима, и наш шалаш не согреет маленькие тела, – сказал самый лохматый и рослый среди них.
А писклявая девочка продолжила:
– Ходи на охоту, позаботься о крове, а за остальное не волнуйся. Мы ловкие.
Пришлось спрятать улыбку от детей в больших усах и бороде, что выросли у монаха за это время. Раньше и он был таким же ребенком, а теперь стал взрослым, что должен укрыть от невзгод стайку сирот.
Видать, такова новая миссия монаха. Тернистый путь, что ведет к Богу долог.
Так и зажили мы одной большой и дружной семьей, а организм мой быстро пошел на поправку, ведь жизнь одной бедой не зашибешь, третьей смертью не задавишь...
Лес давно принял нас, разрешая поселиться тут и кормиться ягодами. Так мы думали, если бы не костлявые ледяные руки смерти.
Впереди нас ждала суровая зима.
Она тихой поступью пробиралась из далеких снежных гор, укутывала травинки по утрам своим морозом. Сначала легким и красивым, больше похожим на платок матери, но вскоре вечный голод превратил ее в злую собаку, что кусает за руки и ноги.
Найти пропитание для детей становилось все сложнее. Даже птицы куда-то прятались в эту непогоду. Снег еще не покрыл всю землю, потому ночь наступала рано, но и отпускать не спешила из лап сна.
Голод давал о себе знать. Дикая коза, которую мы приручили за лето, все меньше давала молока. Скоро ее козленка пришлось съесть, и она голосила своим протяжным беее, призывая мертвое дитя с того света.
А моя маленькая семья спокойно спала под теплыми шкурами. Называл я детишек сам.
Один был словно шишка – Шиш, вторая походила на бездомного котенка – Катя, третий, совсем болявый оказался, – Бубочка, а четвертый захотел, чтобы его назвали Луной.
Так и зажили мы все вместе, делили радости и горести, сосали сушеные корни растений, когда нечего было есть, подьедали траву Козы, которая дряхлела день ото дня. Да ждали прихода весны.
– Дядьку Монах, расскажи сказку про летописи.
– Как там люди раньше поживали.
Пели мои голодные птенчики.
Я делал вид, что разворачиваю рукопись и рассказывал:
Есть интересная история о крещении Руси, а начинается она со сказания об испытании веры. Давным-давно в Киев по очереди присылали свои посольства разные народы: волжские булгары, «немцы из Рима», «хазарские евреи» и Византия. Каждое из посольств хотело обратить Владимира в свою веру…
– А какие еще веры бывают.
– Что за народы?
– Где Киев?
Неслось мне ответ. И я тихонечко отвечал на все вопросы.
Так мы коротали голодные и холодные вечера.
Хвороста, собранного днем, с трудом хватало на ночь.
Снег скоро покрыл весь лес огромным слоем одеяла, теплого для земли, но студеного для детей. Они все чаще болели. Теперь мои похлебки спасали их от неминуемой смерти. Что мы только не ели? И все же жались ко мне мои детки, согревали своим теплом потерянную душу.
Скоро отпирать дверь хилого домишки сил хватало лишь у меня, но выбраться из-за снега далеко не получалось, да и животные оказывались шустрее нерадивого монаха.
Козу пришлось съесть, разделив на несколько частей и припрятав остатки у домишки.
Но и тут случилась напасть. Какой-то зверь стал подворовывать наши запасы.
Я долго разглядывал огромные следы. Уж не шатун ли объявился на наше горе. Лето выдалось голодное, знать, и разбудил его голод не весной, а зимушкой лютой. От того и характер его испортился, заставлял шататься по лесу неприкаянным, да поджирать все, что попадет в пасть.
Нужно было решать и эту проблему, пока он не нацелился на детишек.
Только беда уже почувствовала нашу немощь, подкарауливая жертву у порога. Разве мы тогда могли разгадать планы судьбы? Хотели лишь выжить, да дождаться весны, но не дано было случиться этому.
Чтобы добыть пропитание, я привязал к ногам палки, так мое тело могло удерживаться на поверхности снега, и отправился на охоту. Сегодня мне особенно повезло, из самодельного лука подстрелил двух белочек. Эх. Сегодня я особенно спешил домой, ведь наваристый бульон спасет жизни моих спасителей.
Еще издали я почувствовал запах беды, невероятная тишина имела привкус крови. Из последних сил я рванулся к дому. У самого порога стоял он. В отличие от упитанного осеннего медведя, шатун выглядел исхудавшим. Сквозь взъерошенную шерсть проступали ребра и кости таза. Он развернулся и рыкнул. Пасть его была в крови. Сердце монаха замерло. Но надежда умирает последней. Возможно, дети успели закрыться в домике.
Хищник повернулся ко мне огромной мордой и зарычал. Движения его потеряли привычную медвежью грацию, стали резкими и порывистыми.
Глубоко посаженные глаза горели лихорадочным блеском, из пасти стекала кровавая слюна. Шерсть его была покрыта местами ледяной коркой. Из-за трещин на лапах медведь искал незамерзшие участки воды и иногда купался в полыньях. Зверь двинулся в мою сторону, издавая характерный звон сосулек и шорох.
Я схватил лук и выстрелил, но незначительные раны не могут остановить хищника.
Шатун не испытывал страха. Это я спешил и боялся, что в живых никого не осталось. Избушка пугала зловещей тишиной и мертвым покоем.
Мы встали с хищником друг напротив друга, в руке я сжал до хруста в костях заостренную палку, единственное оружие против хищника. Утешало лишь одно, что встреча с медведем может восприниматься как последний шанс спасти мою семью.
Черные голодные глаза медведя сверлили монаха, казалось, что огромное животное стало еще больше из-за поднятой шерсти.
Страх пытался завладеть моим сердцем, но поворачиваться спиной и не бежать было слишком поздно. Я поднял руки вверх, чтобы казаться больше, и зарычал молитву. Только Бог мог поддержать мои силу духа и слабую плоть. Молитва текла спокойно, мой низкий голос не срывался до криков. Решимость в битве возвращалась ко мне. Победить медведя я не смогу, а вот обыграть можно попробовать. Шаг за шагом я отступал, уводя медведя от домика и детей, сам же старался держаться поближе к дереву. Наконец, моя палка уперлась в ствол, в этот момент бешенное животное ринулось в атаку.
Когда медведь начинает атаку, то остановить его практически невозможно. Может ли человек надеяться на победу, когда голод значительно измотал и его тело? Силы наши были не равны. Но оставалась надежда или цель - убить опасного хищника сразу, одним ударом. Спина почувствовала крепкий ствол дерева, я прижал палку и следил за каждым движением противника. Зверь встал на задние лапы и с диким ревом двинулся на свою жертву. Огромная пасть кровоточила, глаза хищника дико блуждали, казалось, что и для него это последний шанс выжить. Моя же задача была попасть рогатиной медведю в грудь, чтобы сразу нанести смертельный удар. Если этого не произойдет, то медведь сразу же заберет мою несчастную жизнь, и судьба детей останется неизвестной. Рык становился все громче, голова кружилась от боли и страха, руки дрожали. Из последних сил я приготовился к прыжку. Так и произошло. Хищник кинулся на меня, наткнулся на палку, разорвав грудь свою на куски и обмяк. Его когти успели вонзиться в свою добычу, и острая боль пронзила меня с головы до ног, но я продолжал снова и снова наносить удары по неподвижному телу медведя, пока силы и сознание не покинули меня.
Тишина и блаженство манили своими сладкими речами. Истекая кровью, я всей душой стремился в небо, туда, где меня ждет Бог. "Наконец, я увижу тебя, Господи. Разреши прикоснуться к твоим ногам!"
Там далеко растерзанное тело ждало своей участи. Как не хотелось возвращаться, но в лесу остались дети. Мои. Родные!
Дух с грохотом и шумом упал в тело монаха, звон в ушах наростал, пока не заставил очнуться и открыть залитые кровью медведя глаза. Я медленно выползал из-под его туши, руками и ногами цепляясь за снег, все ближе подбирался к избушке.
Дверь скрипнула.
Тишина.
Я боялся увидеть растерзанные трупы, израненных детей.
Но увы, в домике никого не было. Они исчезли так же неожиданно, как и появились в моей жизни, не оставив никакой зацепки, ни какого намека на свое существование.
Детей больше не было.
Они не вернулись сегодня, завтра... никогда!
Я все ждал и ждал своих больных воробышков, но их след простыл. Даже потепление было против меня. Все следы нашей небольшой семьи смыло весенними дождями.
Так я остался снова совсем один.
Запасов мне хватило бы с лихвой, но еда снова не лезла в меня, заставляя тело мучаться, чтобы унять боль души.
Чтобы не умереть, я решил пойти на поиски детей и своего места в этом мире. Так начались мои скитания.
Кто ты, человек? Для чего приходишь в этот мир? Почему уходишь, так и не сделав ничего достойного?
Мысли часто мучают людей, заставляя их скитаться по миру в поисках своего предназначения. Для этого не обязательно быть измученным болезнями стариком, все чаще именно молодой ум, пытливый и жадный, ищет новые пути старой дороги.
Наш монах шел по тоннам дум и размышлений. Прошло много долгих лет после его бегства из зимнего леса, а след детей так и не был найден. После долгих дней полного отчаяния дух снова возроптал и бросился в объятия полной и безраздельной свободы в грязные канавы городов. Где падшие, как и он, люди находили свой приют и отдохновение. Дни их проходили безрадостно – в поисках подаяния, а вот вечерами свобода охватывала души вечных странников. Они долго пели грустные песни о тяжелой доле выброшенных вон людей, у которых нет ни родных, ни близких, ни крова и утешения. Лишь горькая настойка служила недолгим утешением грязных и исколеченных попрошаек. Обычные люди боялись их притонов и обходили их стороной. Все боялись скатиться в канаву жизни, цепляясь за свои цепи и трудности достойного человека.
Наш монах стоял на паперти церкви. Грязное лицо и тело скрывали его молодость, а разорванные и истлевшие лохмотья с трудом прикрывали наготу его тела и души.
Прихожане боялись подходить близко к этому смрадному куску жизни, издалека они кидали копеечки, словно откупаясь от такой участи.
Да и сам монах давно потерял себя и свои желания. Ночь отчаяния погрузила его сознание в сон. Все мечты были забыты, знания потеряны. То, ради чего он вышел за пределы монастыря, стало далеким воспоминанием.
Не осталось больше человека! Не осталось и Бога в душе скитальца.
Люди шли в храм и из храма, а он все стоял с протянутой рукой, словно ожидая спасения для своей души.
Иногда колокольный звон пробуждал его от забытья, но через мгновение все возвращалось на свой круг.
Он давно перестал есть, а пил лишь дождь, когда небо разверзалось грозой и решало вспомнить о потерянном монахе.
Наконец, силы его истощились, и тело рухнуло в небольшую канаву рядом с храмом.
«Пусть здесь я и умру. Пусть так закончится никчемная жизнь моего одиночества», – подумал Лавр и закрыл глаза.
Бесконечная ночь тягуче лизала больной рассудок, вырывая картины прошлой жизни из памяти. Вот отец гладит его по голове! Вот старый монах обучает его грамоте. Вот маленькая подруга протягивает ему палочку, и вместе они рисуют буковки. Потом растерзанные тела в деревне и маленький одинокий платок у дома. Вот величественный монастырь открывает для Лавра свои двери. Книги и рукописи. Молитвы... Как он мог отказаться от своего призвания, чтобы пойти на поиски неведомого счастья, когда оно было совсем рядышком? Стоило приложить больше усилий, убрать некчёмную гордыню и... Призвание то было совсем рядом. Не стоило искать счастья за пределами монастыря, когда оно внутри тебя, в твоей душе.
Лавр снова заглянул в свою душу. Там ему радостно улыбались все, кто были ему дороги: мать, отец, девочка, монах, дети...
Вдруг голос разорвал оковы его сознания:
– Сынок? Сынок?
– Я здесь, Отче.
– Наконец, мы встретились с тобой, Лавр.
– Господи, как же ты смог найти меня на дне канавы.
– Так я и не терял тебя. Это ты меня не желал видеть.
Лавр горько, горько заплакал. Слезы текли по щекам счастливого монаха.
– Я так хочу служить тебе, Господи.
– Так возьми же мою руку.
И свет ворвался в тьму души. Лавр почувствовал, как чьи-то руки бережно выносят его истощенное тело, как ласково обмывает вода все его прегрешения, как душа возрождается к жизни.
Монах открыл глаза для настоящей жизни, ведь его призвание было найдено, а Бог крепко держал его за руку.
Оказалось, что настоятель храма увидел умирающего человека и приказал братии принести нищего, вымыть и переодеть, да заботиться, как положено, о божьем человеке.
Лавр быстро шел на поправку, каждый день благодаря Бога за жизнь, а настоятеля храма за спасение. У него появилось много друзей, хотя он был удивительно немногословен. Проявились и его таланты к летописанию, ведь теперь Лавр понимал, что за каждой строчкой стоят тысячи жизней необыкновенных людей.
Наш монах, наконец, нашел себя в этом огромном мире.
Ох, как быстро бежит время. Ничто не способно остановить его стремительный бег. Еще вчера ты был босоногим ребенком, а сегодня спускаешься нагим для погребения. Нет в этой жизни большего, чем желание жить, и меньшего, чем стремление задержаться на этой грешной земле.
Мы не хотим мучаться, но и не можем насладиться тем, что дает нам Бог. Как тщедушны наши желания в его глазах, как скудны дары наших душ. И все же...
Сколь много в этой жизни зависит от нас.
Лаврентий аккуратно положил перо. Взглянул на свой труд. День изо дня, год за годом он переписывал древние списки, выводил маленькие и большие буквы, заставлял время остановиться.
Изогнутая фигура монаха Лаврентия распрямилась. А ведь именно благодаря ему основная часть трудов Нестора не канула в вечность, а дошла до нашего времени.
Дело в том, что "Повесть временных лет" по большей части как раз в этом списке, который собственноручно создал Лаврентий в 1377 году. Это наиболее древний и наиболее полный текст летописи. Лаврентьевский список, пожалуй, самый полный, хотя есть еще и другие рукописи.
Так что, спасибо тебе огромное, Господи! Поклон до земли. Не напрасно ты до ломоты в пальцах водил моим пером, ночами не давал мне спать.
История ветвисто изгибалась под пером великого монаха, который своими страданиями доносил до нас историю древних времен.
Он облекал ее в слова, обрядил красочными оборотами и положил почивать до поры до времени на полку. Пусть тогда потомки решают, что ложь, а что правда.
Человечество живет и умирает, а память о великих событиях сохранится, иногда, хвастаясь именами, иногда умалчивая их.
Лишь текст способен остаться в веках, слово, что написано, дарит вечность. Выбито в камне. Свернуто в свиток.
Пусть жизнь одного человека мала и несправедлива, многие из людей навсегда останутся в тени истории, другие же – оставят о себе яркий след.
Кропотливый труд каждого сохранится, только имя бедного писца утеряется в веках.
Хотя...
Лаврентий пытался распрямить скрюченные кости, разогнуть тело, больше похожее на старое дерево, которое так и не смогли сломить болезни и горести.
Свиток его жизни был почти дописан!