Досифея московская, Инокиня. 1810

В Москве в женский Ивановский монастырь в 1785 г., по именному повелению императрицы Екатерины II, была привезена женщина нестарых еще лет, среднего роста, стройная, худощавая, сохранившая на своем лице следы редкой красоты. Никто не знал ни имени ее, ни происхождения, по приемам и обращению видно только было, что она происхождения знатного, образования высокого; велено постричь, и она пострижена. Не знающие тайны могли ли подумать, а знающие смели ли сказать, что эта была дочь императрицы Елизаветы Петровны от тайного, но законного брака ее с графом Алексеем Григорьевичем Разумовским? Это действительно была дочь их, принцесса Августа Тараканова.

Венчание императрицы совершено было тайно, но при свидетелях, и графу Разумовскому вручены были документы, свидетельствовавшие о браке его. После брака императрица пожаловала своего супруга званием генерал-фельдмаршала, переехала с ним в С.-Петербург и там построила для него в 1748 г. особый дворец, известный ныне под именем Аничкова. Чрез год или полтора после брака у них родилась дочь, принцесса Августа – это та невинная страдалица, которая впоследствии сделалась известною в истории под именем княжны Таракановой – инокини Досифеи.

Почему дочь императрицы Елисаветы принцесса Августа получила фамилию Таракановой, достоверно неизвестно. Одни утверждают, по месту рождения графа Разумовского в слободе Таракановке; но такого селения в той местности, где родился граф, нет. Другие предполагают, что она произошла от искаженной фамилии Дараган, что достовернее. Известно, что родная сестра А. Г. Разумовского Вера Григорьевна была замужем за полковником Малороссийского войска Е. Ф. Дараганом, дети их были привезены в Петербург и жили при дворе; народ малознакомую фамилию Дараган изменил, по созвучию, в Тараканову; быть может, принцесса Августа в детстве жила у своей родной тетки Дараган, и таким образом вместе с ее детьми прозвана Таракановой. Как бы то ни было, но за принцессой Августой, после Досифеей, в предании и истории упрочилась фамилия Таракановой. По отечеству она называла себя Матвеевной, но это для того, чтобы скрыть свое настоящее происхождение.

Принцесса Августа воспитывалась за границей; самою ли матерью она была отправлена туда, или после смерти ее (1761 г. дек. 25 д.) отцом графом Разумовским, неизвестно, но то несомненно, что она жила там до 1780 годов. Там бы, конечно, в тишине и довольстве она и кончила свою жизнь, но интрига поляков разрушила ее счастье. За границей узнали, кто эта принцесса. Так как до 1762 г. в России, при неопределённости прав престолонаследия, происходили частые перемены в правительстве, вследствие чего произведение нового переворота никому не казалось делом невозможным, то поляками и признано было благовременным около 1773 г. поставить затруднение императрице Екатерине в лице дочери Елисаветы, претендентки на Русский престол. Принцесса Августа на такой гнусный поступок не решилась; нашлось лицо подставное – самозванка, известная в истории принцесса Владимирская. Много употреблено хлопот, много израсходовано денег для того, чтобы произвести замешательство в России, наделать как можно больше неприятностей Екатерине, но выдумка не удалась: наученная горьким опытом XVII в., Россия в XVIII веке самозванцам не верила. Принцесса Владимирская в Италии, на Ливорнском рейде, графом Алексеем Григорьевичем Орловым-Чесменским взята, привезена в Петербург, заточена в Петропавловскую крепость и там 4 декабря 1775 г. скончалась. Дело о ней хранилось в строжайшей тайне: ни в Руси, ни за границей никто ничего знал, что с ней случилось; а так как чрез два года после ее заключения, именно в 1777 г., было в Петербурге сильное наводнение, то и распространился слух, что она утонула в каземате, из которого забыли или не хотели ее вывести.

Принцессы Владимирской, выдававшей себя за дочь Елисаветы княжну Тараканову, не стало, но действительная Тараканова жива и свободна. Мысль о том, что существует дочь Елисаветы, что ее имя и рождение может послужить поводом к интриге поляков или других врагов России, тревожила императрицу. А бунт Пугачевский, недавно погибшая самозванка, возмущение в Москве в 1771 г., придворные интриги и заговоры увеличивали это опасение – и вот дано повеление хитростью или насилием привести из-за границы действительную дочь Елисаветы – принцессу Августу. Повеление императрицы исполнено. Где и кем взята она, неизвестно, но как взята, об этом впоследствии рассказывала сама она г-же Головиной в минуту откровенности, взяв с нее предварительную клятву, что она до смерти никому не расскажет о том, что услышит от нее. «Это было давно – говорила принцесса – была одна девица, дочь очень-очень знатных родителей, воспитывалась она далеко за морем в теплой стороне, образование получила блестящее, жила она в роскоши и почете, окруженная большим штатом прислуги. Один раз у нее были гости, и в числе их один русский генерал, очень известный в то время. Генерал этот предложил покататься в шлюпке по взморью, поехали с музыкой, с песнями, а как вышли в море, там стоял наготове русский корабль. Генерал и говорит ей: «Неугодно ли вам посмотреть на устройство корабля?» Она согласилась, вошла на корабль, а как только взошла, ее уж силой отвели в каюту, заперли и приставили часовых. Это было в 1785 году. Привезенная в Петербург, она представлена императрице. Государыня, как говорят, беседовала с ней долго, откровенно, говорила о недавнем бунте Пугачевском, о смуте самозванки Таракановой, о государственных потрясениях, могущих и впредь быть, если ее именем воспользуются враги существующего порядка, и наконец объявила, что она должна для спокойствия России удалиться от света, жить в уединении, в монастыре и, чтобы не сделаться орудием в руках честолюбцев, постричься в монахини. Горький приговор выслушан – ни возражать, ни просить пощады было нельзя. Монастырь Ивановский в Москве, тот самый, который императрица Елисавета в 1761 г. назначила для призрения вдов и сирот знатных и заслуженных людей, назначен местом заключения ее дочери.

В том же 1785 году принцесса Августа отправлена в Москву. Игуменье монастыря дано секретное повеление императрицы принять и содержать новоприбывшую в особенной тайне, постричь и никого не допускать к ней для свидания. Повеление исполнено со всею точностью. В восточной стороне монастыря, близ церкви над св. вратами, неподалеку от покоев игуменьи, находились небольшие каменные, одноэтажные келии с окнами на монастырь – две низменные комнатки под сводами и прихожая для келейницы – вот и все помещение невольной затворницы. Келии эти недавно (в 1860 году) сломаны. Принцесса пострижена, названа Досифеей и, как приказано, содержалась в большом секрете. Кроме игуменьи, духовника и келейницы никто не имел нрава входить к ней. Окна у ее келии постоянно были задернуты занавеской; а так как молва о загадочной затворнице привлекала сюда толпу любопытных, то одному из штатных служителей приказано было отгонять народ от окон ее. В большую монастырскую церковь и общую трапезу ее никогда не допускали, а собственно для нее изредка совершаемо было ее духовником особое богослужение в церкви Казанской Божией Матери над монастырскими воротами; коридор и крытая деревянная лестница от ее келии вели прямо в эту церковь. Туда она приходила в сопровождении своей келейницы; там, кроме игуменьи и одного причетника, посторонних никого не бывало, даже двери церковные на время службы запирались изнутри. На содержание ее отпускалась особая сумма из казначейства; стол она могла иметь, если бы захотела, всегда хороший.

Однообразие жизни, одиночество, скука, мысль о вечном заключении, воспоминание о своих знаменитых родителях, о своей молодости, о недавней свободной и, быть может, веселой жизни за границей – одно уже это делало жизнь ее томительною, тяжелою, но на сердце ее было еще что-то такое, почему она во все время заключения своего постоянно чего-то боялась, трепетала. При всяком шорохе, при всяком стуке в дверь, рассказывают очевидцы, она бледнелa, тряслась всем телом. Внезапная ли горькая перемена жизни, угрозы ли императрицы, очень возможные при свидании с нею перед заключением, или строгое обращение при аресте, повлияли на нее, неизвестно, но она боялась всего и всех. Были у нее какие-то бумаги, которые после долгого колебания, во избежание неприятностей, она должна была сжечь. Единственно, что напоминало ей о прежнем величии и счастье – это акварельный портрет ее покойной матери, императрицы Елисаветы, который она свято хранила до конца своей жизни. Да, нелегкий крест угодно было Провидению возложить на рамена этой невольной затворницы, но кроткая от природы, воспитанная в православии, она не пала под тяжестью его. Руководителями ее на новом пути жизни были лица, имевшие к ней доступ: игуменья монастыря и духовник.

Игуменьею монастыря была в то время Елисавета (1779–1799 г.), старица доброй жизни, более 40 лет безвыходно жившая в монастыре Ивановском. Монахини и белицы при избрании игумении единогласно двумя прошениями входили к начальству, чтобы никто другая, а именно она была поставлена в игуменьи. Опытная, любвеобильная старица не могла не сочувствовать невинной затворнице и, конечно, была в состоянии сказать ей и слово утешения, и слово подкрепления. Кто был духовником ее неизвестно, но так как назначение его состоялось не без воли преосвященнейшего митрополита Платона, то смеем утверждать, что и духовник ее был жизни хорошей. Митрополит Платон в царствование императрицы Елисаветы, бывши еще иеродиаконом, подолгу живал в Петербурге. Как хороший проповедник, он был известен и при дворе Государыни. Отношения его к графу Разумовскому были довольно близки. Платон имел хороший голос, а граф сам из певчих; как любитель церковного пения, граф нередко призывал Платона к себе и певал с пим. По смерти Елисаветы, в качестве законоучителя наследника престола, он еще более приблизился к двору; придворные тайны ему, конечно, хорошо были известны: не мог же он не знать о браке Елисаветы и ее детях. Теперь, когда была прислана дочь императрицы в заточение в монастырь, состоящий в его ведении, мог ли он оставаться к ней равнодушным? Как пастырь добрый, он отнесся к ней с особенною любовью, и пока жива была императрица Екатерина, он руководил ее чрез игуменью и духовника, а когда ее не стало († 1796 г.), сам нередко бывал у нее и даже, как рассказывают современники, в большие праздники приезжал к ней с поздравлением. Под руководством таких-то людей и выработался тот нравственный характер, которым отличалась невольная отшельница во всю свою остальную жизнь. Вера в Бога-Промыслителя, христианский взгляд на земную жизнь, представление будущей награды, обещанной невинным страдальцам – вот что ободряло и утешало ее в жизни. Все время своей затворнической жизни она посвящала молитве, чтению духовных книг и рукоделью; вырученные за труды деньги она чрез келейницу раздавала бедным. Иногда на имя ее присылаемы были к игуменье от неизвестных лиц значительные суммы, и эти деньги она употребляла не на себя, но или на украшение монастырских церквей, или на пособие бедным.

По смерти императрицы Екатерины внешне ее положение улучшилось; она стала пользоваться большей свободой, так что хотя сама и не имела права выезжать, но посторонних стали допускать к ней беспрепятственно. Кроме митрополита Платона, ее посещали в это время и другие высокопоставленные лица: однажды был у неё кто-то из лиц императорской фамилии, но как посещение было секретно, то и имени посетителя не сохранилось; причетник Ивановского монастыря сказывал (И.М. Снегиреву), что он видал каких-то важных особ, допущенных игуменьей к Досифее, с которыми она говорила на иностранном языке; г-жа Головина, получившая образование в Ивановском монастыре, сблизилась с нею, пользовалась ее доверием и глубоко почитала ее; даже лица и не особенно важные имели к ней доступ; таков, напр., московский купец Филипп Никифоров Шепелев, торговавший на Варварке чаем, который после сообщил о ней некоторые сведения г. Снегиреву. Утешали ли ее подобные посещения? не думаем; скорее мешали, развлекали, нарушали излюбленное ею безмолвие; по крайней мере последние годы своей жизни, достоверно известно, она провела в совершенном безмолвии и, как уверяют современники, в высоких подвигах благочестия.

Истинно благочестивые как ни скрывают себя от славы людской, но добродетели их скоро делаются известными в мире. Так случилось и с Досифеей. В Москве скоро узнали о добродетельной жизни затворницы Ивановского монастыря, и толпы народа подходили к окнам ее келии не ради любопытства, как прежде, а с благоговением: один просил молитв, другой – совета, третий – благословения. Смиренная отшельница, любя Бога и ближних. не могла не отвечать на усердные просьбы посетителей. И как благотворны были плоды духовных бесед ее!

Вот пример. Два брата Тимофей и Иона, один 19-ти, а другой 14-ти лет, приходят около 1800 года из Ярославской губернии в Москву и поступают в услужение к одному купцу. Любя чтение духовных книг, часто посещая Московские обители, они случайно узнают, что в монастыре Ивановском есть затворница высокой духовной жизни, по имени Досифея. Приходят в монастырь, подходят к ее келии, и желают хотя только взглянуть на эту таинственную инокиню, но прозорливая, духовно-мудрая старица узнает в этих юношах будущих подвижников благочестия, принимает к себе в келью, входит с ними в духовное общение. Кончилось тем, что эти два юноши отравились в Саровскую пустынь, постриглись в монашество и впоследствии сделались столь известными в истории монашества настоятелями монастырей – Тимофей, с именем Моисея, архимандритом Оптиной пустыни, а Иона, с именем Исаии игуменом Саровской пустыни. Мать Досифея не оставляла их духовным руководством до конца своей жизни и поучала не только устно, но и письменно.

Благодарный ко своей духовной матери архимандрит Моисей сохранил о ней добрую память до конца своей жизни. Незадолго до своей смерти († 1862 г. июня 16 дня), он писал в Москву к строительнице Ивановского монастыря Марии Александровне Мазуриной: «Известясь, что по Промыслу Божию предназначено вашему особенному попечению возобновление бывшего Ивановского монастыря, радуюсь и Бога благодарю. В этом благотворном деле для меня ближе всех душевная радость потому, что жившая в прежнем Ивановском монастыре духовно-мудрая старица блаженной памяти Досифея послужила мне указанием на избрание пути жизни монашеского звания, она ознакомила меня со старцами Александром и Филаретом в Новоспасском монастыре, где она и похоронена».

Как на доказательство того, каким уважением современников пользовалась инокиня Досифея, укажем на г-жу Курманалееву, которая была у нее незадолго до ее смерти, и сама описала посещение свое. «Я лишилась мужа и была близка к отчаянию», так рассказывает о себе г-жа Курманалеева: «нигде и ни в чем не находила я отрады, ездила на богомолье в разные места, но печаль съедала душу. Слышу от знакомой госпожи, что в Ивановском девичьем монастыре (в Москве) есть затворница святой жизни, прозорливая, имя ей Досифея; что она никого почти не принимает, кроме священника со св. Дарами, но если б я могла испросить ее св. молитв, то получила бы утешение. Я поспешила в Ивановский монастырь, но видеть затворницу не удалось. С горькими слезами я говорила о. Филарету, что несчастье меня преследует со всех сторон, что и видеть затворницу, попросить ее молитв мне Бог не позволил. Старец отвечал: «правда, она никого не принимает, но попробуй еще раз съездить к ней». Я опять отправилась, и от утрени до вечерни не отходила от ее порога, умоляя принять меня несчастную. Наконец слышу тихие шаги, дверь келии растворилась, и я не верила своим глазам, увидев затворницу Досифею. Она сказала мне: «Несчастная! зачем нарушаешь ты мое спокойное уединение? Уже много лет я никого не принимаю, а теперь и не время мне видеть людей. Скажи, что тебе от меня нужно?» Я упала к ногам ее, объясняла свое бедственное положение и прибавила к этому, что и детей не имею. Она отвечала: «будут у тебя дети, хотя не твои родные: ты будешь всю жизнь воспитывать сирот». Дала мне наставление, как следует жить, много сказала утешительных слов, а потом, несколько помолчав, спросила: «не имеешь ли знакомых тебе из духовных лиц»? Я, позабывшись, отвечала, что не имею никого. Тогда она задумалась и сказала: «нужно тебе иметь духовного руководителя для правильной жизни и спасения душевного, но в наше время весьма трудно найти, а мне и еще труднее указать тебе такого человека, потому что я никого не вижу». Затворница приметно была озабочена мною и снова задумалась. В эти минуты я вспомнила и назвала о. Филарета. Затворница при имени его поспешно встала и поклонилась мне в ноги, говоря: «счастливица, ты знаешь такого великого старца и захотела видеть меня грешную, ничтожную! Держись сего старца, он великий угодник Божий, блюди и исполняй его слово, открывай ему совесть, и Бог тебя спасёт... Поезжай к нему сейчас же, скажи, что грешная Досифея кланяется ему до земли и просит его св. молитв, и что вот вскоре он мне поклонится. Исполни мою просьбу, потом побывай у меня в такой-то день, только не опоздай». Я благодарила ее со слезами, но при сем сказала, что в назначенный день не могу быть у неё, потому что обещала родственнице ехать с ней в Троицкую Лавру. Старица улыбнулась слегка и заметила: «путь в Лавру от тебя не уйдет, позднее этого дня ты меня не увидишь, прошу тебя приехать». Затем простилась со мною милостиво. Я поехала от неё прямо в Новоспасский монастырь, передала о. Филарету поручение Досифеи. Батюшка, вздохнувши, сказал: «да, великая она подвижница! Советую тебе быть у нее в назначенный день, чтобы после не пожалеть». Между тем я не могла отговориться от обещания, сделанного мною ехать в Лавру, и на обратном пути очень спешила возвратиться, помня, что в этот день я должна быть у затворницы. Доехали мы до села Пушкина, как вдруг соскочило колесо кареты нашей, и нас задержали исправлением его более 4-х часов. Я мучилась от случившегося замедления, и потому, как только мы въехали в Москву, я велела направить путь прямо в Ивановский монастырь. Бегу в келью затворницы, и что же вижу? Окна келии открыты, она скончалась за три часа до моего приезда и уже лежала на столе. Много слез пролито было мною; я горько чувствовала свое безумие, потому что не умела исполнить в точности волю покойной старицы, и поехала жаловаться на себя батюшке Филарету. Он уже знал о кончине монахини. Покойная желала, чтобы ее похоронили в Новоспасском монастыре, против окон его келии. В день погребения, когда подвезли гроб затворницы ко св. вратам монастыря, я усмотрела батюшку, сделавшего земной поклон пред гробом покойницы. Стечение народа было необыкновенное. Я, чтобы освободиться от тесноты, ушла и в стенаниях келии о. Филарета ожидала его возвращения. Но как же я была удивлена, когда старец отворил изнутри дверь своей келии и сказал мне: «пожалуйте, войдите»! Я не скрыла, что видела его в клобуке и, кланяющегося гробу Досифеи, и что, когда я спешила уйти от тесноты, он оставался на том же месте. Батюшка мне на это ничего не отвечал, а сказал только со слезами на глазах: «да, великая была подвижница мать Досифея! много, много она перенесла в жизни, и ее терпение да послужит нам добрым примером». Так закончила рассказ свой почитательница прозорливой затворницы.

Досифея скончалась в 1810 г., февр. 4 д., 64 лет от роду, после 25-ти летнего пребывания в монастыре Ивановском. Погребение ее совершено было с особою торжественностью; за болезнью престарелого митрополита Платона отпевал ее Московский викарий, епископ Дмитровский, Августин с почетным духовенством. Сенаторы, члены Опекунского Совета и доживавшие свой век в Москве вельможи Екатерининского времени явились на ее похороны в лентах и мундирах. Тогдашний главнокомандующий Москвы (с 7 август. 1809 г. по 29 мая 1812 г.) граф Иван Васильевич Гудович, женатый на графине Прасковье Кирилловне Разумовской, которая приходилась двоюродною сестрой почившей, был на похоронах ее в полной форме; в высшем тогдашнем светском кругу все знали, кто эта почившая. Толпы народа наполняли монастырь и все улицы, по которым проходила процессия. Тело ее погребено в Новоспасском монастыре, у восточной ограды, на левой стороне от колокольни (под № 122). На ее могиле на диком надгробном камне находится следующая надпись: «Под сим камнем положено тело усопшей о Господе монахини Досифеи обители Ивановского монастыря, подвизавшейся о Христе Иисусе в монашестве 25 лет и скончавшейся февраля 4, 1810 года». В Новоспасском монастыре хранится портрет инокини Досифеи, на обороте которого находится следующая надпись: «Принцесса Августа Тараканова, в иноце Досифея, постриженная в Московском Ивановском монастыре, где по многих летах праведной жизни своей и скончалась, погребена в Новоспасском монастыре». В чертах лица Досифеи, судя по портрету, знатоки находят сходство с матерью ее, императрицею Елисаветою Петровной.

«Да, великая была подвижница мать Досифея!» – скажем и мы о ней то же, что сказал современный ей подвижник благочестия, старец Филарет. «Много, много перенесла она в жизни. Терпение ее да послужит нам добрым примером».

* * *

Примечания

6Взято из книги: «Подвижница Московского Ивановского женского монастыря инокиня Досифея (Княжна Тараканова)». Издание второе. Москва, 1896 г. Священника Василия Руднева.

Примечания
 Снегирёв И. М., Ивановский монастырь, — Русские достопримечательности, М., 1862, вып. 5, с.14-15
 Житие подвижницы благочестия, инокини Московского Ивановского монастыря Досифеи: Иоанно-Предтеченский женский монастырь. Дата обращения: 3 октября 2012. Архивировано из оригинала 18 марта 2013 года.
 Часовня на месте погребения инокини Досифеи (княжны Таракановой) — Новоспасский Ставропигиальный мужской монастырь
 Дом Романовых. — СПб., 1992. — С. 211. — ISBN 5-7058-0160-2
 Васильчиков А. Семейство Разумовских. — СПб., 1880. — Т. 1. — С. 281—288.
 Самгин А. О княжне Таракановой // Современная летопись. — 1865. — № 13. — С. 13—14.
 Тараканова Августа (принцесса, в иноцех Досифея) | Тараканова Августа Матвеевна (Досифея). Русская портретная галерея. Дата обращения: 8 июля 2019. Архивировано 28 сентября 2019 года.
 Пыляев М. Энциклопедия императорского Петербурга. — М.: ЭКСМО, 2007. — С. 514. — ISBN 978-5-699-15134-9.