Сказка о двух братьях...

Жили-были два брата — старший да младший. Старший — Онисим, честный и горемычный, а младший — Анания, хитрый, да дельный. Из одной утробы вышли, да по-разному по миру шагали: одному бы всё рукой до неба достать, а другой всё под ноги глядит.

***

Возвращался как-то Онисим с города — вокурат только шкурки звериные на базар свез — едет через лесок, денюжки в кульке позвякивают, лошадёнка его хоркает, колокольчиками на дуге позвякивает — морозный воздух раззадоривает. «Ох, и ладно! — мыслит Онисим. — И жене платок справил, и детям баранки, да ещё и копейка осталась!» А тут разбойники возьми да и напади.

Он давай от них топором отмахиваться. Они его и вилами и палками: шубёнку всю исполосовали,изрезали, а он всё изворачивается. Один лихоимец, что попроворней, сзади заходить начал, а Онисим, возьми да и не глядя, рубанул ему по голове, да так, что топорище от уха до носа прогулялось. Упал на снег разбойничек, кровинушка вольная хлещет, а его подельники как увидали, что случилось, так и врассыпную кинулись. А горемыка бросился к злодею, своей шапкой рану прикрывает: «Не умирай, братец! Не умирай! Я же ненароком!» Да где там — дело гиблое, разбойничья душа уж отошла.

Повыл над телом старший брат, да делать нечего: отволок под ёлочку, разгрёб руками снег, вырубил топором ямку, да и схоронил пропащую душу.

Вернулся домой — сам не свой, день и ночь рыдает: «Вот я убивец! Ох и грех-то на мне какой тяжкий! Ввек не вымолить!»

А младший кровник, Анания, ему и гутарит:
— Ну да, одел ты себе на шею мельничный жёрнов... Так и что с того? Ты, дурак, не плачь, а скажи спасибо, что сам жив остался, да деньги не отняли.

А тот не унимается.

Сел Онисим на перекрёсточке возле церковки и у мира прощения просит, а люди смеются. День проходит, неделя... а он всё с того места не трогается. Народ уж ему милостыню кидать начал: «Совсем Онисим ума решился...»

— Так дело не пойдёт, — заявил оборотистый брат. — Золотые руки, а без дела стоят... Я его с собой на заработки брать буду!

Закинул Анания своего старшего сродника на телегу и повёз людям дома валить. Тешет тот хоромы месяц, два, полгода, год, а все деньги младший себе зажиливает. Снесёт съестного Онисимовой жене с робятишками — да и всё, в расчёте — совесть не гложет.

— Ты бы хоть какие гостинца детям привёз! — корит его одинокая хозяйка. — Забрал мужа, соки из него пьёшь, хоть бы дитям его новые лапти справил: твои-то вон в сапожках ходят.
— Обойдётесь, бересты в лесу много, а Онисиму свой грех выкупать надо... Это у него на шее мельничный жёрнов, а не у меня!

Разжился на том младший братец изрядно — лавку в деревне открыл, всем торгует. Да мало того что просто торгует, так ещё и плутует: обвешает, обсчитает. К нему придут упрекать, а он их дурным словом гонит.

— Берёшь, Ананьюшка, согрешенье на душу! — шамкает на него вековая старушка.
— Пустое, бабка, к земле не пригнёт, грешка-то всего на щепотку, - смеется тот.
— Щепотка, да щепотка, а накопится! — стучала батогом старуха по хозяйской лавке.
— Давай, старая, катись отседова. Не нравится лавка под боком — отоваривайся в городУ!

Так и жили два родича: Онисим-убивец, да Анания-проходимец.

***

Однажды летом приходит Анания к своему брату на полянку, а тот новый сруб ладит.
— Давай, брат, бросай топор, пойдём рыбу удить. Больно уж моей матушке, рыбки жареной захотелось.
— Можно и на рыбалку, коли надо, — молвил тот.

Взяли они сетей, удилок берёзовых и поехали на реку. Напросился ещё с ними Ананьин сын: засиделся, видно, дома на полатях, наскучило ему квас с калачами, — в водичке тёплой поплескаться захотелось. Ну что ж, и его прихватили.

Приехали кровники на реку, растянули сети от берега до берега, пацанёнка в лодке с удочкой оставили, а сами на берегу костёр разжигать. Развели теплину, возвращаются к лодке — а мальца-то и нет. Сапожки в лодке, а по реке пузыри плавают.

— Вот тебе горе! — вскричал Онисим. — Надо дно пролазить, авось ещё и сыщем!

И тут же, скинув рубаху, бросился в реку. Высунет из воды бородёнку, хватит воздуха и опять по дну шарит. А отец мальца сидит в лодке, вздыхает: «Ну, хоть сапожки в лодке остались — и на том спасибо!»

Проплавал-пронырял, всё до самого донышка исшелудил Онисим, с головы до пят посинел.
— Ты прости меня, Анания, — сиплым плачем отзывался из воды Онисим, — ну не могу я его сыскать, будто черти его куда припрятали.
— Ты ищи пуще, дурья твоя башка! У него крестик золотой был! Детей ещё нарожать можно, а золота не родишь! Ищи, не разглагольствуй!

Вдруг из тины показалась голова черта.
— Чур! Чур! Бесятина! — вскричали оба.
— Ну уж тут как хотите кликайте, а только он у нас припрятанный под корягой.
— Возверни мальчонка! — напустился на него Онисим.
— Ох, какой! Леший! — заругался на него чертёнок.
— Помолчи, братка... — осадил его Анания и, обернувшись к чертяке, продолжал: — Вы бы, чертушка, крестик-то с дитяти сняли да мне принесли, а я бы вас уж не обидел...
— Сейчас спрошу у дядьки, чего он кумекает, и возвернусь.

Вернулся черт через несколько минут и снова бесовскую свою речь заводит:
— Вот что, хлопчики: дядька мой вашего сынка на налимьем жире жарить собирается, а крестик отдельно не продаётся. Или всё вместе, али ничего.Вот так!Ха!
— Так на что менять-то хочешь? — выпалил в него Онисим.
— Вот какой уговор мне дядька вам наказал передать: ваши грехи я вам на шею надену, да опосля вам от берега до берега переплыть надобно будет. Поняли, что ли?
— Как не понять, — отвечал старший брат. — И наши ему душеньки прилюбились... Ладно, забирай. Только пусть мальчонку сперва на берег подале выведут.А то, знаем вас хвостатых!
— Ну, от берега проплыть - это дело плёвое, — ухмыльнулся брат-проходимец, — только чур я одёжу с сапогами сыму.
— Ну, про то уговору не было, — почесал чертёнок кудрявую головушку. — Изволь и без одёжи.

***

Вывели бесы хозяйского сына из воды живого и невредимого.
— Я, тятенька, через тростиночку дышал, а они меня к коряге привязывали! — ревел мальчонка.
— Давай дуй домой, крестик золотой матушке отдай, в сундучок пусть покладет! — кричал на него отец. — Погоди! Ещё сапоги из лодки захвати! Да скажи матери, что тятька скупается и домой вернётся, пущай самовар наставляет!

Побежал малец домой, а братья в края лодки стали, прегрешений своих дожидаются. Вынырнули чертенята, прицепили к старшему брату мельничный жёрнов на шею и бросили его в реку.
— А что, убивцы меньшего ожерелья не носят, — засмеялись они. — Ну, теперь и твой черёд!

А меньшой смотрит на них и глазом не ведёт:
— Да у меня и провинностей-то с два напёрстка, небось не тяжельше двух моих сапогов.

Вытащили бесенята из воды целый куль с илом и хохочут:
— Щепотка, да щепотка, а твой груз потяжельше братова будет!

Испугался Анания, хотел было из лодки выпрыгнуть, да не тут-то было: ухватили его чертяки за пухлую пятку, накинули куль на шею и в реку швырнули.

Онисима жёрнов пулей ко дну приволок, да только дно у чертей каменистое было. Ударился жёрнов о камень и раскололся. Высвободился старший брат, всплыл, на берег выбрался, да так, с верёвкой на шее и домой прибежал.

Братовской товар с лавкой людям повыдавал, себе Ананьиного сына в дом взял, и начали они жить — хлеб от своих трудов есть. А потом, люди бают, Ананьин малец дьячком стал...

***

Так и ты, мой дорогой маленький читатель, помни: что даже самое малое, гниловатое словечко в чужую сторонку — есть тяжесть для твоей души. Соврал пустячком — вроде и немножко, а всё копится. Тут своровал игрушку у друга, повырос — молодую девчонку на колени посадил, а ведь не твоя! Ты что, её в церковь водил? Так зачем слюнявишь? Вот себе и ковш лиха подкинул. Совсем взрос, а тут уж что ни слово — то ядОк, что ни дело — то взятОк... И кажется: что такого? ведь живу как все... А мешочек-то полнится! И жернова на шею не надо будет, чтоб в пучине утонуть, — мешок с песком, смотри, быстрее до дна тянет!