Валенки

Валенки

По берегу реки Ворожа, прямо по сугробу, тёк чёрный ручей. Было холодно, градусов двадцать, а от него шёл пар. Странным было то, что в такой мороз ручью взяться было неоткуда. Я вернулась домой и подыскала подходящую банку. Ручей необходимо было исследовать. Рыжий с белыми лапками Мухтар тут же увязался за мной — мой верный друг во всех играх и забавах. На льду образовалась промоина, лёд и снег вокруг были фиолетового оттенка.

Это же готовая краска для моих рисунков! Мне повезло найти волшебный ручей. Я бросила санки и весь вечер ловила краску и относила её домой. Мухтар бегал по ручью, и его лапки покрасились в чёрно-фиолетовый цвет. Бабушка увидела это и запретила мне туда ходить.

— Можно провалиться в воду. Завтра всё объясню, — сказала она.

Рядом с нашим домом была катавалка. Это сокращённое слово от катально-валяльный цех, там вручную делали валенки. Утром мы с бабушкой отправились туда, чтобы заказать мне новые валенки. В катавалке работала соседка тётя Тася.

Она показала мне всё. Огромные машины, которые чесали шерсть, превращая её в пушистое облако. Деревянные колодки — на них валенки натягивали, чтобы они приняли форму ноги. В чанах грели воду, и оттуда шёл такой пар, что цех был как баня. Пахло овчиной, мылом, мокрым войлоком и чем-то древним, тёплым, надёжным.

— А это что? — спросила я, показывая на трубу, из которой вытекала вода прямо в овраг.

— А это краска, — сказала тётя Тася. — Мы шерсть красим, остатки сливаем.

Я выглянула в овраг и ахнула. Там, внизу, по снегу тёк мой ручей. Фиолетовый, горячий, волшебный.

Значит, краска всё это время текла от тёти Таси. Волшебство оказалось рядом, совсем близко, и у него было имя — тётя Тася.

— Шерсть надо чесать, — сказала тётя Тася и дала мне в руки две большие щётки с проволочными зубьями.

Я чесала, и из спутанного комка выходил лёгкий, пушистый, почти невесомый пух. Он летал по цеху, щекотал нос.

Потом она взяла этот пух, разложила на холстине и начала поливать горячей водой с мылом. Вода была такая горячая, что пар поднимался до потолка. Тётя Тася мяла шерсть руками, будто тесто, и приговаривала:

— Надо, чтоб свалилась, чтоб сцепилась, чтоб не распалась.

Она катала её, давила, растягивала — и постепенно из мокрой кучи начал проступать силуэт. Сначала просто толстый войлок, потом — похоже на стопу, потом — на маленький домик для ноги.

— А где валенок? — спросила я. — Это же ещё не валенок.

— А ты погоди, — сказала тётя Тася.

Она надела этот мокрый, тяжёлый войлок на колодку — деревянную ногу, гладкую, тёплую от печки. И начала катать. Катала скалкой, катала руками, катала по столу, снова скалкой. Войлок мялся, сужался, вытягивался, принимал форму.

— Ему жар надо, — объясняла тётя Тася. — Чтоб уселся, чтоб ногу запомнил.

И правда: через некоторое время мокрый комок превратился в валенок. Маленький, ещё серый от воды, но уже валенок. Тётя Тася поставила его на печку сушиться.

Через три дня мы пришли забирать. Валенки стояли на лавке — белые, пушистые, как игрушечные зайцы. Я надела их сразу, прямо в катавалке. Они были тёплые, мягкие внутри. Ноге было в них просторно и надёжно.

— Носи, — сказала тётя Тася. — Они тебя теперь век не бросят.

Я носила их несколько зим. Они промокали, сохли на печке, их подшил дедушка, когда протерлась пятка. А потом я выросла, уехала в город, и валенки остались в деревне. Наверное, до сих пор лежат где-то на чердаке. И пахнут овечкой.