Иди ты в задницу, Лёнечка!

Посвящается всем женщинам, которые меня терпели и терпят


— Ты спишь?

— Нет, я коплю силы, чтобы тебя убить.

— Глупая. У тебя четыре часа сна. Ты не накопишь.

— Помолчи, а? Дай хотя бы подремать.

— Не могу. Мне скучно.

— Лёнечка, тебе сорок два года. Ты директор аудиторской компании. У тебя есть жена, любовница, ипотека и, кажется, язва. Тебе не может быть скучно.

— Может. Вот именно поэтому. Всё надоело. А ты лежишь и молчишь. Как рыба.

— Я сплю.

— Ты не спишь. Ты лежишь с закрытыми глазами и делаешь вид. У тебя ресницы дрожат. Я вижу.

— Лёнечка, если ты не заткнешься, я встану, уйду на кухню и буду там пить чай. Одна.

— А я приду за тобой.

— А я запрусь.

— А я открою замок. У меня монетка есть.

— Господи, зачем ты вообще приехал?

— Потому что дома жена смотрит на меня глазами укоряющей коровы и молчит. Тоже молчит, кстати. Все вы молчите. Только по-разному. Она молчит осуждающе. Ты молчишь устало. Я хочу, чтобы кто-нибудь заговорил со мной нормально.

— Лёнечка, сейчас три часа ночи.

— А у тебя четыре часа сна. Я помню. Но ты же не спишь. Ты лежишь и думаешь о своём. Давай рассказывай, о чём думаешь.

— Я думаю о том, что через четыре часа мне вставать на работу. А я ещё не ложилась. Потому что кто-то разбудил меня в два часа ночи звонком в дверь и сообщением, что «проезжал мимо и соскучился».

— Я правда соскучился.

— Ты пьян.

— Я выпил немного. Для храбрости. Чтобы приехать.

— Чтобы приехать к любовнице нужна храбрость?

— К тебе — да. Ты страшная.

Я открываю глаза. Лёнечка сидит на краю кровати в трусах и майке-алкоголичке. На майке написано «BOSS». Майка врет. Лёнечка не босс. Лёнечка — большой ребёнок, которому за сорок, и который до сих пор не научился жить свою жизнь без зрителей.

— Ты страшная, — повторяет он. — Когда злишься. А когда спишь, ты красивая. Поэтому я тебя и разбудил. Хотел посмотреть, как ты проснешься, заснёшь и снова будешь красивой.

— Я сразу стала страшной?

— Сразу. Как только глаза открыла.

— Иди ты в задницу, Лёнечка.

— Не могу. Там моя жена сидит. В смысле, не в прямом смысле, а в переносном. Она у меня везде. В голове сидит. В совести сидит. В ипотеке сидит. Даже здесь, у тебя, сидит. Потому что я думаю о том, что она подумает, если узнает, что я здесь. А я здесь. И ты здесь. И мы оба не спим, хотя тебе надо на работу, а мне — в командировку через пять часов.

— В командировку?

— Ага. В Новосибирск. С ночёвкой. Сказал жене, что рейс в четыре утра. А рейс в восемь. У меня есть четыре часа. Как у тебя. Только ты спишь, а я — живу.

— Так иди живи. Чего ты ко мне прицепился?

— Не знаю. Страшно одному. В Новосибирске холодно. И там никого нет. А у тебя есть ты. И чай. И ты делаешь вид, что тебе на меня наплевать. Это успокаивает.

— Лёнечка, ты идиот.

— Знаю. Но ты же меня любишь.

— Я тебя терплю. Это разные вещи.

— Одно без другого не бывает. Терпеть можно только того, кого любишь. Остальных просто посылают.

— Я тебя посылала. Ты не уходишь.

— А я упёртый. Я, знаешь, если чего захочу... Например, захотел тебя — и добился. Два года добивался. Цветы носил, стихи писал, хотя стихи у меня дурацкие. Помнишь?

— Помню. «Ты как вешний свет в окошке, я как старый, рваный тапок». Это было гениально.

— Сам знаю. Я вообще талантливый. Только никто не ценит. Жена ценит мою зарплату. А ты любовница и ценишь моё чувство юмора и то, что я молчу иногда. Хотя сейчас вот не молчу.

— Не молчишь.

— А ты хочешь, чтобы я замолчал?

— Хочу.

— А если я замолчу, ты заснешь?

— Попытаюсь.

— А если я уйду на кухню и буду там сидеть тихо, как мышь?

— Тогда я, наверное, не засну, потому что буду думать, что ты там делаешь.

— Буду пить твой чай. Смотреть в окно. Думать о том, как я тебя люблю.

— Лёнечка, ты же знаешь, что у нас нет будущего.

— Знаю.

— Что у тебя семья, работа, ответственность.

— Знаю.

— Что я не выйду за тебя замуж, даже если ты разведешься.

— Знаю. Ты гордая. Ты лучше одна, но с чувством собственного достоинства, чем с кем-то, но с чувством вины.

— Откуда ты знаешь?

— Я тебя два года изучаю. Ты простая, Катя. Ты сложная только снаружи. А внутри — как та чашка, из которой ты пьёшь чай. Трещинка есть, но держится.

— Красиво сказал.

— Я могу ещё. Я когда в самолёте лечу, я всё время про тебя думаю и придумываю красивые фразы. А когда прилетаю — забываю. А сейчас вспомнил. Потому что выпил.

— Иди сюда.

— Зачем?

— Иди, говорю.

Он подползает ближе. Ложится рядом. Сопит в ухо. Пахнет виски, дорогим парфюмом и какой-то бесконечной усталостью.

— Кать...

— М?

— А можно я тут посплю? Просто рядом. Без ничего. Просто посплю. Я в Новосибирске не высплюсь, а я прилечу и сразу на переговоры, и буду клевать носом, и все подумают, что я пьяница, а я просто спать хочу. Очень. Сильно. Как собака.

— Спи.

— Правда?

— Правда. Только не храпи.

— Я не храплю. Это жена говорит, что храплю. А она врёт. Она вообще много врёт. Например, говорит, что любит. А сама любит только мою карточку.

— Лёнечка, ты опять начинаешь.

— Молчу. Сплю. Уже сплю.

Он закрывает глаза. Через минуту дышит ровно. Заснул. Как ребёнок. Только большой и лысый.

Я лежу и смотрю в потолок. У меня осталось четыре часа сна. Потом вставать, краситься, ехать в офис, делать вид, что я железная леди, которая никогда не плачет и не позволяет сорокалетним дуракам будить себя среди ночи.

Лёнечка всхрапывает. Чуть-чуть. Совсем капельку.

Я улыбаюсь.

Наверное, поэтому я его и держу. Не за деньги, не за статус, не за красивые глаза. А за этот всхрап. За то, что он приходит, когда страшно. За то, что ему со мной спокойно. За то, что я — его четыре часа между жизнью и женой, жизнью и работой. Его тихая гавань. Его Новосибирск, куда он всегда может улететь.

Я закрываю глаза.

Четыре часа — это немного. Но иногда хватает, чтобы понять: ты не одна. Даже если он утром уйдет. Даже если у него там жена, ипотека и чувство вины.

Он здесь. Спит. Не храпит почти.

А я — сплю четыре часа. И это, кажется, лучшее, что со мной случалось за последнее время.

---

Утро. 6:30.

— Кать, я ушел.

— Ага.

— Я позвоню из Новосибирска.

— Ага.

— Ты спи дальше. У тебя ещё полчаса.

— Ага.

— Кать...

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что есть.

— Иди уже, Лёнечка. Самолёт.

— А самолёт подождёт. Я главное не сказал.

— Что?

— Я тебя люблю. Не как жену, не как любовницу, не как подругу. А как... как утро после четырёх часов сна. Когда вроде мало, а чувствуешь себя живым.

Я молчу.

Он уходит.

Я лежу.

У меня осталось двадцать минут.

Я их просплю.

Потому что теперь можно.