Шёпот Вселенной или пустыня Вахиба

Шёпот Вселенной или пустыня Вахиба

Утро застало их на перевале, откуда открывался вид на бескрайнее море песка. Джебель Ахдар остался позади — зелёные террасы, розовые кусты и прохладный горный воздух сменились нарастающим жаром и сухостью, которые с каждым километром становились всё ощутимее. Дорога вилась серпантином вниз, и вскоре растительность исчезла совсем, уступив место каменистой пустыне, которая, в свою очередь, постепенно переходила в пески. Сначала это были редкие жёлтые пятна среди камней, потом песок заполонил всё, и вот уже перед ними раскинулась Вахиба — великое море песка, где дюны уходили за горизонт, как застывшие волны океана.

Дорога кончилась. Дальше начиналось бездорожье, и только мощные внедорожники могли нести их по этому песку, то взбираясь на крутые склоны дюн, то срываясь вниз с головокружительной скоростью. Пенкин, сидевший у окна, то и дело вскрикивал от восторга и ужаса, хватаясь за поручень. Катюша смеялась и гладила его по руке, успокаивая. Виктор Марьянович, как всегда невозмутимый, сжимал руку Ирины, но в глазах его тоже горел азарт — тот самый, что когда-то заставлял его рисковать в бизнесе, а теперь просто наслаждаться жизнью.

— Ну как тебе, Пеня? — крикнул Ржевский с переднего сиденья. — Не жалеешь, что поехал?
— Жалею только об одном, — ответил Пенкин, когда машина очередной раз взлетела на гребень дюны, — что не взял с собой сменные штаны! Эти уже мокрые от страха!

Все засмеялись. Даже Баэль, сидевший за рулём, чуть заметно улыбнулся.

— Держись, Пеня, — сказал он. — Главное испытание впереди. Сейчас будут верблюды.

Машины остановились у подножия огромной дюны, где их уже ждали. Несколько бедуинов в длинных белых одеждах держали под уздцы верблюдов — огромных, лохматых, с презрительным выражением на мордах. Животные лежали на песке, пережёвывая жвачку и поглядывая на прибывших с тем особенным высокомерием, которое свойственно только верблюдам и очень старым котам. От них пахло шерстью, нагретым песком и чем-то древним, степным — запахом караванов, уходящих в вечность.

Пенкин в восторге, но боится слезть с верблюда. Катюша смеется.

— Красота какая! — воскликнул Пенкин, подходя к ближайшему верблюду. — Настоящий корабль пустыни! Можно я на этого? Он мне сразу понравился.

Бедуин кивнул и что-то сказал верблюду на своём языке. Животное неохотно, но покорно опустилось на колени, позволяя седоку взобраться в седло. Пенкин, подсаживаемый бедуином, кое-как взгромоздился на спину животного и вцепился в луку седла мёртвой хваткой.

— А теперь... как он встаёт? — спросил он с дрожью в голосе.

— Сейчас увидишь, — усмехнулся Ржевский, уже сидевший на своём верблюде с видом бывалого путешественника.

Верблюд поднялся — сначала на задние ноги, потом на передние. Пенкин взлетел в седле, потом резко наклонился вперёд и издал звук, похожий на смесь писка и стона.

— Держись, Пеня! — крикнула Катюша, которая уже сидела на соседнем верблюде и хохотала до слёз. — Ты как мешок с картошкой!

— Я не мешок! — обиженно отозвался Пенкин. — Я — джигит! Почти.

Виктор Марьянович помогал Ирине удержаться в седле. Она сидела ровно, с грацией, которая, казалось, была ей врождённой, но её руки нервно сжимали луку.

— Ты как? — спросил он.
— Страшно, — призналась Ирина. — Но красиво. Очень красиво.

Караван тронулся. Верблюды шли медленно, покачиваясь, и этот ритмичный шаг убаюкивал, завораживал, погружал в какое-то древнее, почти шаманское состояние. Солнце клонилось к закату, и пустыня начала менять цвета. Дюны, ещё час назад жёлтые и безжизненные, теперь окрасились в золото, потом в медь, потом в багрянец. Тени стали длинными, фиолетовыми, и в этом свете всё вокруг казалось нереальным, сказочным, сотканным из миража.

Лиза ехала на своём верблюде, прижимая к себе Розового Пса. Тот смотрел на закат своими стеклянными глазами и молчал — что было удивительно для него.

— Розик, ты чего задумался? — спросила Лиза.
— Думаю о том, — ответил Пёс, — что когда-то, в прошлой жизни, я тоже бегал по песку. Только это был другой песок. И другие звёзды. И другой хозяин.
— Расскажешь?
— Когда-нибудь, — пообещал Пёс. — Не сейчас. Сейчас слишком красиво, чтобы говорить о грустном.

Рита ехала молча, и её фарфоровое личико казалось особенно прекрасным в свете заходящего солнца. Рядом с ней, на соседнем верблюде, сидела Калдиночка, и их кукольные глаза, казалось, впитывали эту красоту, чтобы потом, в долгие ночи, вспоминать её и улыбаться.

Лагерь бедуинов возник перед ними внезапно — за очередной дюной открылась небольшая долина, где стояли шатры. Это были не те походные палатки, которые можно представить себе, думая о кочевниках. Нет, это были настоящие шатры из плотной чёрной козьей шерсти, просторные и прохладные внутри, устланные коврами и подушками. В центре лагеря горел костёр, над которым уже готовился ужин — огромный котёл, подвешенный на треноге, и рядом с ним, чуть поодаль, было видно закопчённое место, где, судя по всему, находилась та самая подземная печь, в которой томилась шува.

Бедуины встретили их с восточным гостеприимством — помогли спешиться, подали воду для омовения рук, усадили на подушки вокруг низких столиков. Пахло здесь дымом, специями, жареным мясом и чем-то ещё, неуловимым, древним, тем самым запахом пустыни, который не спутаешь ни с чем.

Пенкин, наконец, сполз с верблюда и рухнул на подушки.
— Никогда больше, — простонал он. — Никогда в жизни не сяду на это животное. У меня сейчас всё болит. Даже то, чего нет.
— Пеня, ты же джигит, — улыбнулась Катюша, садясь рядом.
— Джигиты тоже имеют право на отдых, — парировал он, притягивая её к себе.

Вечером — ужин под открытым небом. Традиционный.  Шува — мясо, томленое в подземной печи. Запах дыма, специй, костра. Бедуины играют на барабанах.

Когда совсем стемнело и на небе зажглись первые звёзды, начался пир. Огромные блюда с мясом, рисом, лепёшками появились на столах, и воздух наполнился таким ароматом, что даже сытые люди почувствовали голод. Шува, которую подали в самом центре, была завернута в банановые листья, и когда бедуин развернул их, пар повалил такой густой и душистый, что у всех потекли слюнки. Мясо буквально падало с костей, настолько оно было нежным, пропитанным специями и дымом за долгие часы томления в подземной печи.

Рис, рассыпчатый, золотистый от шафрана, лежал горой рядом с мясом, и в нём там и сям виднелись изюминки и орехи, которые взрывались во рту сладостью и хрустом. Лепёшки, только что испечённые в тандыре, дымились, и когда их разламывали, из них выходил такой аромат свежего хлеба, что казалось, вкуснее ничего в мире нет.

— Это... это не мясо, — простонал Пенкин, отправляя в рот очередной кусок. — Это божественная амброзия. Я сейчас умру от счастья.
— Только попробуй, — пригрозила Катюша, жуя лепёшку. — Я тебя воскрешу и заставлю есть ещё.

Рядом с мясом стояли плошки с соусами — острым, пряным, томатным, с добавлением тамаринда и мёда. И когда Пенкин макнул кусок мяса в один из них, его глаза полезли на лоб.
— Тут есть что-то... я не знаю... кисло-сладкое, пряное, обжигающее... Это же целая симфония! Как Бетховен, только во рту!

Виктор Марьянович, жуя мясо, согласно кивнул.
— Это тамаринд с мёдом, перцем и кориандром. Бедуины говорят, что этот соус прогоняет злых духов.
— И правда прогоняет, — подтвердил Пенкин. — Во мне уже ни одного злого духа не осталось. Только благодарность.

Розовый Пёс сидел на коленях у Лизы и тоже получил свой кусочек — правда, без соуса, чтобы не обжечься. Он жевал с достоинством, время от времени поглядывая на звёзды.
— Знаете, — сказал он вдруг, — когда я был настоящим псом, я тоже иногда смотрел на звёзды. И думал: зачем они там? А теперь думаю: они там, чтобы мы знали — есть что-то большее. Больше, чем еда, больше, чем пустыня, больше, чем мы.

— Розик, ты философ, — улыбнулась Лиза.
— Я просто пёс, — вздохнул он. — Но псы тоже иногда задумываются о вечном. Особенно когда наелись.

Бедуины, сидевшие чуть поодаль, вдруг взяли в руки барабаны. Сначала робко, пробуя ритм, а потом всё громче и увереннее. Ритм был простым, древним, гипнотическим — он проникал в самую душу и заставлял тело двигаться в такт, даже если сидишь на месте. Один из бедуинов запел — гортанно, протяжно, и его голос летел над пустыней, смешиваясь с запахом дыма и звёздным светом.

Катюша вдруг вскочила и начала танцевать. Она двигалась легко, естественно, будто всю жизнь только и делала, что танцевала под эти ритмы. Пенкин смотрел на неё с открытым ртом.
— Катюша... ты... откуда ты умеешь?
— Не знаю, — смеялась она. — Тело само танцует. Наверное, пустыня так действует.

Ирина тоже поднялась и, взяв за руку Виктора Марьяновича, увлекла его в круг. Танцевал он неуклюже, но с таким удовольствием, что это было заметно даже в темноте.
— Ты прелесть, — шепнула Ирина.
— Я просто счастлив, — ответил он. — Впервые за много лет — просто счастлив.

Лиза сидела с Розовым Псом и смотрела, как танцуют друзья.
— Почему ты не танцуешь? — спросил Пёс.
— Я люблю смотреть, — ответила она. — Смотреть, как они счастливы. Это делает меня счастливой тоже.

Ржевский сидел у костра, пил чай и думал о своём. О письме, которое отправил. О женщине, которую любил двадцать лет назад. О том, что время идёт, а память остаётся. И о том, что, наверное, это и есть счастье — сидеть у костра в пустыне, смотреть на звёзды и знать, что ты жив.

Баэль, как всегда, был чуть поодаль. Он не танцевал, не ел, только пил свой ромашковый чай и смотрел на звёзды. Но его присутствие чувствовалось всеми — как тёплая, уютная тень, которая всегда рядом.

Когда ритм стих, и бедуины отложили барабаны, наступила тишина. Только костёр потрескивал, да где-то вдалеке слышался вой шакала. Звёзды были такими яркими, что, казалось, до них можно дотронуться рукой.

— Мессир, — сказала Лиза, — а расскажите нам что-нибудь. Под эти звёзды, под этот костёр. Какую-нибудь старинную легенду.

Баэль посмотрел на небо, отпил глоток чая и начал. Голос его звучал ровно, спокойно, словно он сам был частью этой бескрайней пустыни:

— В древние времена, когда пустыня была ещё молодой, а люди только учились понимать язык песков, жил в этих краях один пастух. Был он беден, но добр сердцем, и каждую ночь, когда овцы его засыпали, он смотрел на звёзды и думал о том, что они, наверное, такие же живые, как он сам.

Однажды ночью, когда он сидел у костра, одна из звёзд вдруг упала с неба и упала прямо перед ним в песок. Она лежала, сияя мягким светом, и пастух испугался, но потом осмелел и подошёл ближе. Звезда была тёплой, как только что испечённый хлеб, и свет её был таким ласковым, что пастух не удержался и взял её в руки.

«Не бойся меня, — сказала звезда. — Я не причиню тебе вреда. Я упала с неба, потому что ищу своего брата. Он тоже был звездой, но упал много лет назад и теперь, наверное, лежит где-то в песках и ждёт, когда я его найду».

Пастух удивился и спросил: «А как ты узнаешь его среди тысяч камней и песчинок?» Звезда ответила: «Он тоже будет тёплым. Мы, звёзды, никогда не остываем, даже упав на землю. Мы ждём, когда нас найдут и вспомнят, кто мы есть».

Пастух пожалел звезду и сказал: «Я помогу тебе искать твоего брата». И они пошли вместе через пустыню. Много дней и ночей бродили они, и пастух носил звезду в руках, согревая её своим теплом. А звезда светила ему в темноте, показывая дорогу.

Наконец они нашли то место, где лежал брат. Он был почти засыпан песком, но всё ещё тёплый, и когда сестры коснулась его, он ожил и засиял с новой силой. Две звезды лежали в руках пастуха, и свет их был таким ярким, что осветил всю пустыню.

«Спасибо тебе, добрый человек, — сказали звёзды. — Ты вернул нам друг друга. За это мы исполним твоё самое заветное желание».

Пастух подумал и сказал: «Я хочу, чтобы все люди, которые потеряли друг друга, могли найтись так же, как вы. Чтобы даже после смерти они могли встретиться».

Звёзды засветились ещё ярче и сказали: «Твоё желание исполнится. Отныне каждый, кто смотрит на небо и помнит о тех, кого любил, увидит их звёзды. И они будут знать, что те, кто ушёл, всё ещё рядом. Они стали звёздами».

С тех пор люди смотрят на ночное небо и видят там души тех, кого любили. А две звезды, которые пастух нашёл в пустыне, так и остались вместе — их можно увидеть каждую ночь, если знать, куда смотреть. Они сияют ярче других и напоминают нам о том, что любовь сильнее смерти.

— Красивая легенда, — тихо сказал Пенкин. — А вы верите в это, Мессир?

Баэль посмотрел на звёзды и улыбнулся своей загадочной улыбкой.
— Я это знаю, — ответил он. — Потому что я сам — одна из таких звёзд. Только я упал на землю и хожу среди вас.

Розовый Пёс зевнул и свернулся клубочком на коленях у Лизы.
— Спокойной ночи, звёзды, — прошептал он. — Спокойной ночи, пустыня. Спокойной ночи, все.

И пустыня ответила ему тишиной. Той самой тишиной, которая бывает только в самом сердце песков, когда ветер стихает, и мир замирает, чтобы дать людям отдохнуть и подумать о вечном.

А костёр всё горел, и звёзды мерцали, и этот вечер казался бесконечным — тёплый, уютный, наполненный смыслом.

И каждый из них знал: этот вечер они запомнят навсегда. Потому что такие вечера не забываются. Они остаются в сердце, как те самые звёзды — навсегда.

Отель, куда они направились после ночи в пустыне, стоял на краю песчаного моря, на самой границе между миром людей и бескрайними дюнами. Это было невысокое, но роскошное здание из светлого камня, с плоской крышей, где располагался открытый бассейн, и с огромными окнами, выходящими прямо на пустыню. Внутри пахло деревом, кожей и теми самыми специями, что сопровождали их весь вечер. Номера были просторными, с высокими потолками и кроватями, застеленными белоснежным бельём, на котором хотелось растянуться и забыть обо всём на свете.

Каждый разошёлся по своим комнатам. Усталость навалилась внезапно, как только они переступили порог отеля, но сон не шёл — слишком много впечатлений, слишком много мыслей, слишком много звёзд, оставшихся в памяти.

Пенкин лежал на кровати, глядя в потолок. Катюша уже спала рядом, уткнувшись носом в его плечо, и её дыхание было ровным и спокойным. Он смотрел на неё и думал о том, как ему повезло. Все эти годы он искал какую-то правду, какую-то истину, а она оказалась вот здесь — в этой женщине, которая спит рядом, в этом путешествии, в этих людях. Анна говорила о правде, о цене, которую за неё платят. А он, Пенкин, платил за свою правду страхом, сомнениями, бессонными ночами. И вот сейчас, глядя на Катюшу, он понял: правда — она не в газетах и не в книгах. Она в том, чтобы быть рядом с теми, кого любишь. И чтобы они были счастливы. Всё остальное — суета.

Катюша вздохнула во сне и улыбнулась. Пенкин поцеловал её в висок и закрыл глаза. Сон пришёл быстро — тёплый, спокойный, без сновидений.

Ржевский сидел на балконе своего номера и смотрел на пустыню. Луна уже поднялась высоко, и песок под её светом казался серебряным. Он думал о письме, которое отправил Анне. О том, что двадцать лет — это целая жизнь, а память остаётся. Интересно, получила ли она письмо? Прочитала ли? Или, может быть, уже тогда забыла, кто он такой? Но нет — такие вещи не забываются. Он помнил тот вечер в Неаполе, помнил разговор с ней в лобби отеля. Он сам не забыл ни одного её жеста, ни одного слова, ни одного взгляда. И эта память не тяготила его, не мучила, а просто была — как та звезда, что упала в легенде Баэля. Тёплая, светлая, вечная. Он улыбнулся своим мыслям, зашёл в номер и лёг. Сон пришёл почти сразу.

Лиза сидела на кровати, обложившись подушками. Розовый Пёс лежал у неё на коленях, и она машинально гладила его по голове. Мысли текли медленно, как мёд. О Калдиночке и Рите, о их трагической истории, о том, что даже куклы могут быть живыми, если в них верят. О Розике, который был когда-то настоящим псом и теперь носит в себе память о той, другой жизни. О том, что все они — и люди, и куклы, и даже демоны — ищут одно и то же: любовь, понимание, покой. И что пустыня, со всей её суровостью и красотой, каким-то непостижимым образом помогает это найти.

— Ты не спишь, Розик? — спросила она шёпотом.
— Не сплю, — ответил Пёс. — Думаю.
— О чём?
— О том, что сказал Баэль. О звёздах. О том, что мы все — упавшие звёзды. Только одни падают и гаснут, а другие продолжают светить. Даже здесь, на земле.

Лиза ничего не ответила, только крепче прижала его к себе. За окном сияла луна, и пустыня дышала своей древней, спокойной жизнью.

В номере Виктора Марьяновича и Ирины горел только ночник. Ирина уже спала, утомлённая долгим днём, а Виктор Марьянович сидел в кресле у окна и смотрел на звёзды. Он думал о том, как много лет потратил на наказания. На то, чтобы судить, карать, восстанавливать справедливость. И как мало времени уделял тому, чтобы просто жить. Сейчас, в этой пустыне, среди этих людей, он вдруг понял, что настоящая справедливость — не в судах и приговорах. Она в том, чтобы дать людям возможность быть счастливыми. В том, чтобы прощать. В том, чтобы любить. Он посмотрел на спящую Ирину и улыбнулся. Наверное, именно для этого момента он и жил все эти годы. Чтобы сейчас сидеть здесь, смотреть на звёзды и чувствовать, что всё правильно. Всё так, как должно быть.

В номере кукол было тихо. Калдиночка и Рита сидели на подоконнике, глядя на пустыню. Их фарфоровые лица казались особенно прекрасными в лунном свете.
— Ты помнишь ту ночь? — тихо спросила Рита. — Когда Баэль нашёл нас?
— Помню, — ответила Калдиночка. — Холод, страх, а потом — тепло. И обещание, что мы будем вместе.
— Мы и вместе, — улыбнулась Рита. — Уже столько лет. И будем всегда.
— Всегда, — эхом отозвалась Калдиночка.

Они замолчали, глядя на звёзды. Пустыня простиралась перед ними, бескрайняя и прекрасная, как сама вечность.

И только Розовый Пёс не спал. Он лежал на подоконнике в номере Лизы, глядя на луну и звёзды, и думал о том, что сказал Баэль. О пастухе и упавшей звезде. О любви, которая сильнее смерти. И вдруг, сам не зная почему, он начал говорить. Голос его звучал тихо, но отчётливо, на том самом древнем английском, на котором читал свои легенды Баэль:

"Whan that the sterres in the desert sky
So brighte shynen, and the moon is hye,
I thenke on hem that we have lost, and gone,
And yet they lyven, in the sky, alone.

The olde tale that Bael told us last,
Of shepherde and the sterre that fell so fast,
It maketh me to wondren and to muse:
If we, lyke sterres, also have to choose?

To falle, or to endure, and to remembre
The love that lyveth, even in Decembre
Of oure lyves, when the colde is neer,
And we no more the face of frendes can see.

But I am but a dogge, of rose hewe,
And yet I knowe that love is ever trewe.
The sterres in the sky, they don not lye:
They telle us that the soules never dye.

So when ye looke upon the night so faire,
And see the sterres shynynge everywhere,
Remember me, and alle that we have been,
And knowe that love shal evermore be seen."(1)

Он замолчал. В номере было тихо. Лиза спала, и на её лице застыла лёгкая улыбка. Розовый Пёс посмотрел на неё, потом снова на звёзды и прошептал:

— Спокойной ночи, Лиза. Спокойной ночи, звёзды. Спокойной ночи, пустыня.

И закрыл свои стеклянные глаза. Сон пришёл к нему — странный, кукольный сон, в котором он снова бегал по зелёной траве, и солнце светило ярко, и хозяин был рядом. И в этом сне он был счастлив. Потому что даже куклы могут видеть сны. Особенно если в них верят.

А за окном пустыня молчала. Она видела много снов, много жизней, много смертей. И эта ночь была лишь одной из миллионов. Но для тех, кто спал в отеле на краю песков, она значила всё.

Примечания:

(1) перевод со среднеанглийского:

Когда звезды в пустыне так ярко горят,
И луна в вышине — словно Божий наряд,
Я о тех вспоминаю, кого с нами нет,
Кто ушел в этот звездный, безмолвный свет.

Баэль старую сказку вчера нам читал,
Как пастух за звездою в ночи убегал,
И меня размышленье теперь берет:
Может, нас тоже выбор небесный ждет?

Упасть иль гореть, освещая года,
Помнить любовь, что живет, как всегда,
Даже в декабрьской стуже, когда холода,
И друга лица не видать ни следа.

Я — всего лишь собака с розовой шерстью, но знаю:
То, что любовь не обманет, я сердцем понимаю.
Звезды на небе не лгут, их сиянье не лжет:
Светят нам души ушедших сквозь вечности год.

Так смотри же на ночь, что так чиста и ясна,
Видишь, звезды горят — это наша весна.
Вспомни меня, нашу жизнь, что была нам дана,
И знай: любовь навсегда во Вселенной видна.