Криптид. IV

Окружающая природа разыгралась каким-то жутким, периодически всхлипывающим и бряцающим мотивом. Будто бы все население северных лесов решило исполнить кошмарную сонату для меня одного. А я несся среди дерев, стараясь не поскользнуться на густом, поглощающем мои ноги, как зыбучие пески, снегу. Мне было панически страшно. Я не знал, куда бегу и зачем, но был абсолютно уверен — бежать должен. Обволакивающий материю вокруг аккомпанемент становился громче, пока не перерос в скрежещущий гул.
Однако в какой-то момент этот страшный мотив умолк. Воцарилась глубокая тишина. Я встал посреди заснеженного леса и бездумно озирался по сторонам, разглядывая чернеющие расщелины между елей. Показалось, что все звуки высосало из мира чем-то инородным. Я старался не выдать свой голос, иначе, чувствовалось, это нечто навсегда поглотит и его. Мрачная гармония безмолвия и мрака витала в ледяном воздухе несколько секунд, но в мгновенье ока все снова разразилось ржавым шумом — каждая нота прозвучала разом, и перед моим лицом выросло тело первобытного человека, который тут же, заорав на меня, разинул огромный клыкастый рот. Летящая слюна и омерзительная вонь заставили мое тело рефлекторно отвернуться, ринувшись в отчаянное бегство. Кажется, бежал я, крича и захлебываясь слезами, час или два, временами скрываясь за кустами и деревьями в надежде перевести дух, хоть сцены переменялись очень быстро и разум не фиксировал ничего. Дикий человек преследовал меня на четвереньках.
Мой бег замедлялся, ноги вязли в снежной пучине, а кошмарные звуки становились, казалось, ближе, громче и грубее. Уши глохли от нагнетающих звуков.
С каждой минутой я все тверже убеждался, что шансов на спасение нет. И вот, убегая, я оступился и упал лицом в снег. Я не заметил, как всеобщий рев прекратился.
Неандерталец остановился перед лежащим мною, встал на ноги и выпрямил горбатую спину. Он выглядел намного больше обычного человека. Внезапно его морда приняла какое-то умиротворенное выражение. Он закрыл крохотные зенки, распластал волосатые ручища, закряхтел и стал медленно наклоняться, угрожая повалиться на меня. Я закричал. В секунду до того, как его туша раздавила бы меня, дробя кости и внутренности, я проснулся в холодном поту, испуганно взвизгнув.
— Что такое? — сонным голосом спросил Йорк, переваливая громоздкое тело с бока на бок в кровати.
— Да так, — ответил я, медленно отходя от шока, — кошмар приснился.
— Ты долго стонал во сне, когда мы еще сидели. Особенно ты орал, когда Гумилев дал гитару Пигмею, и он сильно бряцнул по струнам. Мы боялись тебя разбудить, и потому дали ему по шапке и вернули гитару Гумилеву. После этого он решил закончить играть. — Йорк на некоторое время замолчал. — Но сейчас ты проснулся, видимо, из-за того, что я шумно упал в кровать. Прости.
— Все нормально. Ты неспециально.
— Тогда спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Буквально пару минут я проворочался под одеялом, но понял, что, не выпив воды, не засну.
— Слушай, — произнес я погромче, пытаясь уловить середину между тем, чтобы вытащить Йорка из предсонной дремы, и тем, чтобы не потревожить ненароком кого-нибудь на чердаке. — Ты не мог бы принести мне воды. Кажется, сам я этого сделать не смогу — голова болит очень.
Голова правда болела, однако ответом Йорка был начавшийся храп — виски дало о себе знать мгновенным усыплением.
Проронив пару угрюмых слов, я встал с кровати сам. В этот миг в моих глазах потемнело, — я это понял по тому, что равномерный голубой свет луны из не закрытых ставнями окон резко перестал быть виден, — а потом зарябило фиолетово-желтыми блестками. Так я недолго простоял, опираясь одной рукой о стену, а другой придерживая голову.
Когда я направлялся в умывальню, оказалось не столь холодно — остатки топлива догорали в печи. Войдя, я включил свет, — хижина питалась от маленького генератора, не способного отапливать дом, — подошел к кранику и заметил зеркало. В нем отражался я: смуглая кожа, густые черные волны волос, косящийся в сторону глаз, усы щеткой и небрежная щетина — все черты стиля школьного трудовика на месте. Однако отражение будто бы принялось растекаться по зеркалу. Голова закружилась с новой силой. Я испуганно открыл воду, плеснул себе в лицо — стало лучше. Выпивая, в ожидании зубной боли прикрыл языком самое чувствительное место. Это в некой мере помогло избежать мучений.
Здесь я заметил, что крестик на моей шее, видимо, во время сна перевалился за спину. Я вернул его в правильное положение и вышел из комнаты.
По дороге обратно взглянул в окно. Погода на улице была нормальной: снег валил, но метели не началось. Завтра можно будет без переживаний пойти на долгую вылазку. Темное ночное небо звездно сверкало то ли в осознании собственного вечного великолепия, то ли в попытке выдать опасность этого мрачного часа за забавную безделушку. Лунный отсвет, дробясь на множество ярких песчинок среди широких и снежных лесов, дал мне разглядеть за сугробами и устремившимися ввысь елками силуэт высокого человека. Он без движения стоял и темнел в ночи, обозревая нашу хижину. Тень, вероятно, заметив мое внимание, резким прыжком скрылась за погруженными во мрак стволами.
«Воображение разыгралось. Это бред», — настороженно подумалось мне, ведь похожее существо я наблюдал в кошмарном сне. Стремительной поступью я добрался до постели, зарылся туда и на этот раз не видел никаких кошмаров…

— Если вы в своей квартире — лягте на пол, три-четыре! — торжественно пропел голос Гумилева, умножаясь о деревянные стены дома. — Выполняйте правильно движе-ни-я.
Гумилев заведовал будильником. Только его пелена чуткого сна рвалась от сигнала на телефоне. А нам было приятнее встречать утро с чтения поэзии или бардовской песни, чем с бездушной вибрации и трезвоном.
— Прочь влияние извне — привыкайте к новизне! Вдох глубокий до изнеможе-ни-я, — продолжал напевать Гумилев.
Лучи утреннего солнца преломлялись об наваленные за ночь снежные холмики и создавали изумительный свет, которые через окна был способен осветить каждый уголок затхлой избушки. Но мне категорически не хотелось просыпаться. Что-то жадно тянуло обратно провалиться в сон. Действительная реальность сейчас казалась пыточной комнатой — здесь трещала голова и мешались в кучу сотни разрозненных и текучих мыслей. Спина каждым нервом ощущала на себе трение покрывала и колкость пружин. Простыня так и прилипала ко мне. Каждое движение воздуха колыхало волоски на теле. Я остро чувствовал любые раздражения. Под одеялом мне было адски жарко, но стоило высунуть конечность из-под него — меня охватывал озноб.
Не видел кошмаров я не потому, что крепко уснул. Наоборот, за ночь я так и не смог полноценно этого сделать. Я как бы ощущал нахождение во сне, но одновременно оставался в сознании — несколько часов просто наблюдал тьму закрытых век и вертелся в каскаде случайных полумыслей, заставлявших то злиться, то грустить. Самая похожая на сновидение галлюцинация выглядела так: темно-фиолетовая масса слизи медленно приближалась ко мне, вытекая из эфемерной расщелины в пространстве, а я, как в классическом примитивном RPG сражался с ней, выбирая приемы в виде различных мыслей. Одни были способны рассечь ее пополам, другие — скукожить, отталкивая назад. Однако никакие мои усилия не способны были качественно помочь, ведь над этой баталией реяло перманентное ощущение, будто мои нижняя и верхняя челюсти неправильно смыкаются, что очень сильно мешало обрести спокойствие. Было и такое, что я наблюдал с вершины прибрежной скалы несколько хохочущих надо мной джонок, что дрейфовали у берега неизвестного острова. Я не видел и не слышал смеха, но точно был уверен: им невероятно смешно либо от моего внешнего вида, либо от моего прискорбного положения. Мое нутро пробиралось необычайной злостью, которая не то чтобы была вызвана поведением джонок. Скорее злился я просто потому, что по фабуле этого приступа бреда я обязан был это делать.
— Сахар, подъем, — подошел ко мне Йорк.
Я попытался раскрыть глаза, но мое тело никак не соглашалось встретить новый день.
— Воды дай мне, — не открывая глаз, хрипло попросил я.
Йорк принес мне стеклянный стакан и поставил его на прикроватную тумбочку, а затем приложил тыльную сторону ладони к моему лбу. Он подержал ее так несколько секунд, отринул и заявил, повернув голову в сторону комнаты с печью:
— Сахар температурит.
— Будет карамель, — скорострельно отчеканил Пигмей. Видно, что эту шутку он придумал давно и терпеливо ожидал часа для ее использования.
Все молчали. Только Куст хихикнул.
Между тем мне было совершенно не до смеха. В мою пока слабо гудящую тупой болью голову, мелькая, возвращались образы родом из недавней ужасной ночи. Медленное понимание того, что, как минимум, сегодняшнюю экспедицию я пропускаю, только подливало масло в огонь моей обиды на волю несправедливой судьбы.
— Лекарства у меня во внутреннем кармане рюкзака, — моливши, похрипывал я. — Там пакетик будет, в нем лежат таблетки… Рюкзак у стола.
Вскоре кто-то спешно метнулся в соседнюю комнату — судя по семенящим шажочкам, Пигмей — и вернулся с пакетом. Оттуда вытащили и положили на мою тумбочку несколько пачек с жаропонижающими, антибиотиками и витаминами. Я с большим трудом смог разлепить непослушные веки. Яркий свет защипал в глазах. Искривленными и неестественными движениями я вынул из пачек парочку таблеток, горсткой забросил их под язык и запил водой. За ночь из моей памяти вывалилась информация о больном зубе — резкий удар острого мороза стал неожиданностью, которая вмиг вернула привычный облик неприятного воспоминания. Говорить стало легче.
— Сегодня вылазка будет без тебя, — медлительной манерой сказал Йорк, как-то траурно смотря на мое одеяло.
— Знаю, — я промычал, прикрывая вновь закрывшиеся глаза запястьем. — Давно понял.
Когда тяжелыми шагами все направились из комнаты и уже столпились у дверного проема, я по-священнически поднял свободную руку в сакральном, как мне показалось, жесте благословения.
— Заклинаю вас, криптид-рейнджеры, на бравую и счастливую экспедицию. Пусть этот приветственный восход — я кашлянул — встретит вас под руку со спокойным днем и богатой добычей. Заклинаю снегом, хвоей, бревнами и печным огнем! Благословляю! — удивительно для самого себя, я смог озвучить несколько связных предложений. Под конец речи мой голос ужасно расхрипелся, и я не смог сказать ничего более.
— У тебя крестик за спину заехал, благословитель херов, — подметил Пигмей.
— Кстати о печи, — вспомнил Куст, — надо ему принести сюда побольше дров. Нельзя ему, больному, на улицу выходить в такой мороз, — видимо, мое подсознание каким-то образом послало сигнал языку упомянуть в речи дрова и огонь печи.
Тут моя голова закружилась, и сознание словно отстранилось от мира — я стал ощущать себя смотрящим сквозь экран глазниц зрителем артхаусного фильма. Это чувство быстро привело меня в дрему наяву. Я и не заметил, как вся команда собралась и вышла из хижины, возгласы товарищей быстро рассеивались в воздухе на глухие и водянистые звуки, не добиравшиеся до моего слуха. Я провалился в долгожданный сон…
Сон без сновидений оборвался так же быстро и легко, как дуновение ветра проносится сквозь девичьи волосы. Глаза без тяжести открыли себя этому миру, я ощутил действие таблеток — мне немного стало лучше. От долгого лежания в постели мышцы плеч начало неприятно тянуть. Внутри черепа витала, мутя сознание, сизая дымка, идущая из трубы пока маленького гудящего паровоза. Проспал я точно несколько часов. Жажда выжигала горло — мне нужно встать и выпить воды.
Переведясь в сидячее на кровати положение, я смог подробно осмотреть комнатушку, где спал: две потрепанные шествием времени кровати, которые стояли, прижавшись боками к противоположным стенам, изножьем к двери. На середину стены прилип небольшой квадрат окна, из которого виднелась задняя часть ограды под навесом. Над изголовьем постели Йорка мирно висела икона Богородицы, — я вспомнил комментарий Пигмея и поправил свой крестик. — Над моей же кроватью иконы не находилось, зато отчетливо на фоне жухлой стены виднелся не тронутый пылью прямоугольник. «Должно быть, — предположил я, — упала за спинку». Встав коленями на матрас, я перевалился грудью к стене, за кроватную спинку. Когда я опустил голову вниз, поезд в голове будто бы сошел с рельсов и ударился вагонами о полость черепа, вызвав тяжесть и боль. Тем не менее я нашел в себе силы достать икону с обросшего пыльным пушком пола и повесить ее на вбитый в стену гвоздик. На ней был изображен Николай Чудотворец. В поднявшейся в прежнее положение голове состав возобновил правильное движение — боль мгновенно ослабилась.
Рядом с дверью, на стороне моей кровати, расположился сундук, что уставился блеском замочной скважины прямо на меня. Переступая с ноги на ногу, я подошел к нему и отворил: внутри лежало сменное постельное белье. Я сглотнул слюну, и сухость горла напомнила мне о первичной цели выпить воды. Я схватил стакан с тумбы, а после медленно поплелся в умывальню. Там я налил воды и пустил ее себе в рот, прикрыв зуб языком. Умыл лицо. Теперь я решил, что стоит почистить зубы.
В основной комнате, что с печью, я обнаружил стопку дров, наваленную под столом, — спасибо Кусту, — а из лежащего неподалеку рюкзака достал пасту и щетку, которыми сейчас же как можно осторожнее воспользовался — повезло не колыхнуть поврежденный зуб.
Хорошенько растянувшись рядом с печью, я оглядел вид из окна. Солнце уже собиралось постепенно скрываться за обросшую елями в снежном заварном креме линию горизонта — остальные скоро должны вернуться. Подойдя к своей кровати, я надел утепленные начесом штаны, футболку и свитер цвета кирпича, проглотил новую партию таблеток и стал размышлять, чем бы мне заняться…