Утопленник инсценировка романа Э. Золя Тереза Раке

                Действующие лица:
     Господин Эмиль Золя – отец «экспериментального» романа, основатель «натурализма»;
     Госпожа Ракен – торговка в галантерейной лавке, 60 лет, пухлая добродушная улыбчивая старуха;
     Камилл – её сын, 30 лет, на вид болезненный, тусклые волосы, редкая бородка, лицо в веснушках, имеет должность в управлении Орлеанской железной дороги;
     Тереза – супруга Камилла, 28 лет, говорит вполголоса, передвигается бесшумно, худощава, желтовата лицом, кажется безвольно-послушной;
     Лоран – широкоплечий дюжий молодец, отмеченный полнокровной красотой, лет за 30, подлинный крестьянский сын;
     Мишо – знакомый госпожи Ракен, полицейский комиссар, физиономия старца, впавшего в детство, испещрённая красными пятнами;
     Оливье – его сын, 30 лет, высокий, поджарый, старший чиновник сыскного отделения, чванлив до крайности;
     Сюзанна – супруга Оливье, крошечная, болезненная и медлительная женщина с растерянным взглядом;
     Гриве – сослуживец Камилла, старший чиновник управления Орлеанской дороги;
     Живописец – школьный однокашник Лорана;
     Трактирщик, не говорящий ни слова; гребец, которого не видать.
     Действие происходит  в 1875 году в Париже в пассаже Пон-Нёф, узком тёмном проходе с почерневшей от грязи стеклянной крышей.
               
     Справа по длине пассажа тянется стена, на которой лавочники пристроили узкие шкафчики. Напротив, у края сцены, товар торговки фальшивыми драгоценностями. Пассаж освещается тремя газовыми рожками, вставленными в массивные квадратные фонари, которые бросают на стеклянную крышу светлые рыжеватые блики и излучают круги бледного света. Лавочка Ракенов выкрашена в бутылочно-зелёный цвет; на длинной узкой доске чёрными буквами выведено «Галантерея», на стеклянной двери красными буквами «Тереза Ракен». Справа и слева от двери глубокие витрины, выложенные синей бумагой, заполнены выцветшими тряпками.
     В одном конце лавки конторка, в другом винтовая лестница, ведущая в комнаты второго этажа. Четыре стула и стол, товары сложены по углам и запакованы. На двери колокольчик, возвещающий о приходе покупательниц. Толстый полосатый кот сидит на конторке.
     Лестница ведёт прямо в столовую-гостиную. Слева, в нише, фаянсовая печь, против неё – буфет; вдоль стен стулья, посреди комнаты круглый раздвинутый стол. В глубине, за стеклянной перегородкой, кухня. В спальне супругов имеется вторая дверь на лестницу, выводящая в тёмный узкий коридор.

                Действие первое

                Пролог
     Господин Золя:     Имея обыкновение излагать свои мысли полным голосом и недвусмысленно обрисовывать в своих произведениях даже мелочи, я надеялся, что буду понят и судим без предварительных объяснений. Оказывается, я ошибся.
     Следовательно, мне надлежит самому представить своё произведение моим судьям.
     Я поставил перед собой задачу изучить не характеры, а темпераменты. В этом весь смысл. Я остановился на индивидуумах, которые всецело подвластны своим нервам и голосу крови, лишены способности свободно проявлять свою волю и каждый поступок которых обусловлен роковой властью их плоти. Тереза и Лоран – животные в облике человека, вот и всё. Душа в них совершенно отсутствует; охотно соглашаюсь с этим, ибо этого-то я и хотел.
     Теперь, надеюсь, становится понятным, что я ставил перед собою цель прежде всего научную. У меня было одно-единственное желание: взяв физически сильного мужчину и неудовлетворённую женщину, обнажить в них животное начало Я просто-напросто исследовал два живых тела, подобно тому как хирурги исследуют трупы.
     Несколько оскорблений, уйма благоглупостей – вот всё, что я прочёл до сегодняшнего дня о моём произведении.
     У группы писателей-натуралистов, к которой я имею честь принадлежать, достанет мужества и энергии, чтобы создать крепкие произведения, в самих себе несущие свою защиту. Только предвзятость и ослепление определённого рода публики может вынудить романиста выступить с предисловием. Итак, я умолкаю, попросив прощения у умных людей, которые хорошо видят и не нуждаются в том, чтобы среди бела дня для них зажигали фонарь, за то, что своим появлением несколько оттянул начало действия и появление своих героев.

                Картина 1
                Явление 1
     Госпожа Ракен сидит за конторкой, Тереза с привычным равнодушием хлопочет по хозяйству. Камилл фамильярно вталкивает Лорана в лавку.
     Камилл (указывая на Лорана):     Узнаёшь, мать, этого господина?
     Да что же это ты? Неужели не узнаёшь Лорана, малыша Лорана, сынишку дядюшки Лорана, у которого такие прекрасные пашни около Жефоса?... Забыла?.. Я с ним вместе ходил в школу; он забегал за мной по утрам, по пути от своего дядюшки, который жил рядом с нами, - и ты его ещё угощала хлебом с вареньем.
     Госпожа Ракен (встаёт с места с тихим вскриком и направляется к Лорану):     Да, теперь я вспомнила. Но неужели это ты, малыш Лоран? Я помню тебя совсем крохой, а теперь ты выглядишь как настоящий богатырь. Ох уж и озорным мальчишкой ты был! Дай-ка я тебя расцелую как следует. (Целует и обнимает его, как родного сына. Лоран тихо улыбается и обводит лавку спокойным взглядом.)
     Камилл:     Представьте себе, этот проказник уже полтора года служит на Орлеанской железной дороге, а мы встретились и узнали друг друга только сегодня! Правда, наше управление – колоссальное, это сложнейший механизм. (При этих словах вытаращивает глаза и поджимает губы.)
     Но ему живётся недурно; он получил образование, он зарабатывает уже полторы тысячи франков… Отец отдал его в коллеж; он изучал право, учился живописи. Так ведь, Лоран?.. Оставайся обедать.
     Лоран:     Охотно.
     Камилл:     Подавай на стол, мать.   
     Госпожа Ракен:     Иду, уже иду. Ох, если бы я только знала, что у нас будет гость, я бы заблаговременно поставила мясо тушиться…
     Камилл:     А ведь ты, должно быть, знаешь мою жену? Помнишь двоюродную сестрёнку, которая играла с нами в Верноне?
     Лоран (смотря Терезе прямо в лицо):     Я сразу же узнал мадам.
     Тереза:     Я вас тоже. Схожу посмотрю, не требуется ли тёте помощь. Прошу меня простить. (Уходит, а мужчины садятся за стол.)
     Камилл:     Как поживает твой отец?
     Лоран:     Да не знаю. У нас размолвка; уже пять лет как не переписываемся.
     Камилл;     Что ты говоришь!
     Лоран:     Да, у любезного папаши свои особые идеи… Он беспрестанно судится с соседями, поэтому он и отдал меня в коллеж; он мечтал, что я буду у него адвокатом и стану ему выигрывать тяжбы… Да, у папаши Лорана на уме только выгода; он хочет, чтобы даже причуды его приносили доход.
     Камилл:     А ты не захотел стать адвокатом?
     (Тереза выносит супницу, разливает суп по тарелкам и присоединятся к мужчинам за столом.)
     Лоран (смеётся):     Ни малейшего желания. Два года я делал вид, будто слушаю лекции, чтобы получать стипендию, которую высылал мне отец, - сто франков в месяц. Я жил тогда со школьным товарищем, который стал художником, и я тоже начал заниматься живописью. Мне это нравилось; ремесло занятное, лёгкое. Мы целыми днями курили, болтали…
     К сожалению, так не могло долго продолжаться. Отец проведал, что я вожу его за нос; он сразу же лишил меня ста франков в месяц и предложил вернуться домой и вместе с ним копать землю. Тогда я попробовал было писать картины на божественные сюжеты, - дело не пошло… Я понял, что впереди у меня – голодная смерть, послал искусство ко всем чертям и стал искать должность… Но отец умрёт же когда-нибудь; вот я этого и дожидаюсь, а там заживу ничего не делая.
     Камилл:     Значит, были вот такие, которые при тебе снимали с себя рубашку?
     Лоран (в сторону Терезы):     Ну разумеется.
     Камилл (по-детски посмеиваясь):     Странное это должно производить впечатление. Я бы смутился. Первый-то раз ты, должно быть, совсем ошалел.
     Лоран:     Первый раз мне это, помнится, показалось вполне естественным. Занятная вещь это чёртово искусство, только доходу от него ни гроша… У меня была натурщица, прелестная рыжая девушка с упругим, восхитительным телом… великолепная грудь, бёдра – широченные… (Появляется госпожа Ракен с большим блюдом, и Тереза спешит ей на помощь.) Послушай, непременно надо написать твой портрет. Сейчас лето, служба кончается в четыре, я могу приходить сюда и писать тебя часа два по вечерам. Это займёт не больше недели.
     Госпожа Ракен:     Какая чудесная мысль, Лоран! Как тебе только это в голову пришло! Соглашайся, сынок. Твой портрет, висящий в одной из комнат, будет всегда напоминать мне о тебе, когда тебя нет дома.
     Камилл:     Что ж, отлично. Будешь у нас обедать… Я завьюсь у парикмахера и надену чёрный сюртук. Можем начать прямо завтра, если ты не против.
 
                Явление 2
                Лоран один в пассаже.
     Лоран:     Это такая женщина, которая станет моей любовницей, как только я захочу. Весь вечер она рассматривала, измеряла, взвешивала меня… Она едва не дрожала, и на какой-то миг на лице у неё появилось какое-то особое, молчаливое и страстное выражение. Можно не сомневаться – ей нужен любовник; об этом ясно говорят её глаза… Ведь, сказать по правде, Камилл – ничтожество.
     Ей скучно в этой лавчонке… Я-то буду ходить сюда потому, что мне деваться некуда. А то меня ничем не заманить бы в пассаж Пон-Нёф. (Оглядывается.) До чего же там сыро, угрюмо… Женщина там задохнуться может… Я ей нравлюсь, уверен. В таком случае чем я хуже всякого другого?
     Ну, будь что будет, при первом же удобном случае поцелую её… Ручаюсь, что она сразу повалится мне на руки.
     Но ведь она дурнушка. У неё длинный нос, большой рот. К тому же я ничуть не влюблён в неё. Ещё влипнешь в какую-нибудь скверную историю. Всё это надо как следует взвесить… (Уходит.)

                Картина 2
     Супружеская спальня Ракенов. На стене – портрет Камилла, напоминающий зеленоватое лицо утопленника. Тереза и Лоран на кровати в обнимку. Кот на стуле.
     Тереза:     Ах, если бы ты знал, как много я выстрадала. Я выросла в комнате больного, в сырой тепличной атмосфере. Я спала в одной постели с Камиллом; по ночам я старалась отстраниться от него, - до того мне был противен пресный запах, который исходил от его тела. Он был злой и упрямый; он не хотел принимать лекарства, если я не принимала их; в угоду тёте мне приходилось пить всякую дрянь. Не знаю, как только я выжила… Они превратили меня в дурнушку, милый мой, они меня совсем обокрали, и ты не можешь любить меня так, как люблю тебя я.
     Я не желаю им зла. Они меня воспитали. Приютили и избавили от нищеты… Но их гостеприимству я предпочла бы сиротскую долю. Ах, что это была за юность! Я и теперь ещё содрогаюсь от отвращения и негодования, едва только вспомню долгие дни, которые провела в комнате, где храпел Камилл. Позже, в домике у реки, я испытала настоящую радость; но я уже отупела, я еле могла ходить, падала, как только побегу. Потом меня заживо похоронили в этой гнусной лавчонке.
     Они сделали меня лицемерной, лживой… Я не поднимала глаз, я напускала на себя унылый, тупой вид, точь-в-точь, как у них, я жила их мёртвой жизнью. Когда ты меня увидел, я была как скотина, - правда? Я была хмурая, подавленная, тупая, как животное. Я уже ни на что не надеялась, я собиралась в один прекрасный день броситься в Сену… Своей вялой доброжелательностью и тошнотворной нежностью они превратили меня в покорную скотину. Тогда я стала лгать, я лгала изо дня в день. Я была по-прежнему ласковой, по-прежнему тихой, а сама мечтала о том, как бы укусить, как бы нанести удар.
     Сама не знаю, почему я согласилась выйти за Камилла. Из презрения, по какой-то беспечности я не стала возражать. Мальчик вызывал у меня чувство жалости. И в муже я вновь нашла того хворого мальчика. Он остался таким же хрупким, таким же жалким, и от него шёл всё тот же пресный запах больного ребёнка – запах, который был мне так нестерпим прежде… Я говорю тебе всё это, чтобы ты не ревновал… Зато тебя, тебя…
     Тебя я люблю, тебя я полюбила в тот самый день, когда Камилл привёл тебя в лавку. Ты, пожалуй, не уважаешь меня, потому что я отдалась вся, сразу… Право, сама не знаю, как это случилось. (Вскакивает, начинает ходить по комнате и передвигать мебель, говорит всё громче, не думая о том, что её могут услышать.) Я гордая, несдержанная. Когда ты в первый раз поцеловал меня и повалил тут на пол, мне хотелось избить тебя… Помнишь, когда ты писал тут (указывает на портрет), какая-то роковая сила всё время удерживала меня возле тебя, я с мучительным наслаждением дышала воздухом, которым дышал ты. Я понимаю, вид у меня был такой, точно я выпрашиваю у тебя поцелуй, мне было стыдно, что я стала какой-то рабой, я чувствовала, что уступлю сразу же, стоит тебе только прикоснуться ко мне. Но я не могла превозмочь этой слабости, я дрожала от озноба в ожидании, когда тебе вздумается обнять меня…
     Лоран:     Да не греми же так, ради бога. Госпожа Ракен придёт.
     Тереза (смеясь):     Да ну, ты вечно дрожишь… Она пригвождена к конторке, а тут ей что делать? Она побоится уйти – как бы не обокрали… А впрочем, пусть приходит, если ей угодно. Ты спрячешься… Наплевать мне на неё. Я тебя люблю. Опасность не страшна тем, кто смело идёт ей навстречу.
     Лоран:     Тише ты. Мне кажется, я слышу на лестнице её грузные шаги.
     (Оба прислушиваются. Шаги раздаются всё явственней, и Лоран лихорадочно начинает искать жилет и шляпу; Тереза хохочет, затем берёт его за руку и пригибает в углу к ножке кровати.)
     Тереза:     Сиди здесь… Не шевелись. (Накидывает на него валяющийся пиджак и прикрывает белой нижней юбкой, затем ложится взлохмаченная и полуголая, притворяясь будто спит.)
                (Тихонько стучится и входит госпожа Ракен.)
     Госпожа Ракен:     Тереза, дочка, ты захворала?
     Тереза (слабым голосом, зевая и переворачиваясь на другой бок):     У меня нестерпимая мигрень, тётушка. Я попробую заснуть, поэтому прошу вас не будить меня.
                (Госпожа Ракен осторожно удаляется.)
     Тереза:     Теперь убедился? Нам здесь не грозит ни малейшая опасность… Все эти люди – слепые. Они не умеют любить.
     Посмотри на Франсуа. Он, должно быть, всё понимает и хочет сегодня вечером рассказать Камиллу… Правда, вот была бы потеха, если бы он в один прекрасный день вдруг заговорил… Ведь ему есть что рассказать о нас…
     Вот что он сделает. Он встанет на задние лапки, одною передней укажет на меня, другою на тебя и воскликнет: «Господин и дама крепко целовались, когда были одни в комнате; они не боялись меня, но их преступная любовь мне противна, поэтому прошу посадить их в тюрьму; тогда ничто не будет мешать моему пищеварению». (Тереза дурачится как ребёнок, разыгрывает из себя кота, протягивает руки, как бы собираясь царапнуть, по-кошачьи плавно шевелит плечами.)
     Лоран:     Твои шутки, Тереза, нелепы. (Встаёт и выбрасывает кота за дверь.) И кстати, чуть не забыл. Вот что я собирался тебе сказать. Нам больше нельзя встречаться. Начальник запретил мне уходить со службы.

                Картина 3
     В мансарде Лорана. Меблированная комнатка на антресолях, освещаемая покатым окном в крыше. Часы бьют десять.
     Тереза (надевая шляпу и завязывая ленты):     Надо уходить. (Лоран встаёт перед ней на колени и берёт за руки.) До свиданья.
     Лоран:     Нет, не «до свиданья», это слишком неопределённо! Когда ты придёшь опять?
     Тереза:     Сказать откровенно? Так вот. По правде говоря, я думаю, что больше уже не приду. Я сказала своим, что отправляюсь к покупательнице, которая переехала, чтобы взыскать с неё долг. И у меня больше нет предлога, чтобы уйти из дому. Выдумать его я не могу.
     Лоран:     Значит, нам надо распрощаться.
     Тереза (с ужасом и злобой):     Нет, не хочу! (Мягче.) Я пойду.
     Лоран:     Я на него не сержусь, но, право же, уж очень он нам мешает… Ты бы как-нибудь избавила нас от него, отправила бы куда-нибудь путешествовать…подальше?
     Тереза:     Да, отправишь его путешествовать! Ты воображаешь, что такого человека можно уговорить отправиться в путешествие…
     Одно только может быть у него путешествие – такое, из которого не возвращаются… Но он всех нас переживёт, полуживые не умирают.
     Лоран (приникая головой к её груди):     У меня была мечта. Мне хотелось провести с тобой целую ночь, заснуть в твоих объятиях и наутро проснуться от твоих поцелуев… Я хотел бы быть твоим мужем… Понимаешь?
     Тереза:     Да, да. (Целует его.) Не говори так… А то у меня не хватит сил уйти, я останусь здесь… Лучше подбодри меня: скажи, что мы ещё увидимся… Ведь правда я нужна тебе и со временем мы как-нибудь устроимся, чтобы жить вместе?
     Лоран:     Тогда приходи опять, приходи завтра.
     Тереза (заламывая руки):     Но я не могу прийти… я ведь сказала: нет предлога. Я не боюсь скандала, нет… Хочешь, я пойду и прямо скажу Камиллу, что ты мой любовник и что я буду сегодня ночевать здесь… Я боюсь за тебя; я не хочу осложнять твою жизнь, мне хочется, чтобы ты был счастлив.
     Лоран:     Ты права, не надо ребячеств. Ах, если бы твой муж умер…
     Тереза (медленно повторяет):     Если бы муж умер…
     Лоран:     Мы бы поженились, уже ничего не боялись бы, без оглядки упивались бы любовью… Какая чудесная, безмятежная пошла бы жизнь!
     Тереза:     Случается, что люди умирают. Только это опасно для тех, кто остаётся. Знаешь, все известные средства плохи.
     Лоран:     Ты меня не поняла. Я не дурак, я хочу получить возможность любить тебя, ничего не опасаясь… Я имел ввиду, что ведь каждый день случаются несчастья – то нога поскользнётся, то черепица с крыши свалится… Понимаешь? В последнем случае, например, виноват бывает один только ветер. Не беспокойся; мы с тобой поди ещё поживём счастливо, ещё будем любить друг друга… Раз ты не можешь приходить, я всё это устрою… Может быть, нам придётся несколько месяцев не встречаться, - так ты меня не забывай, помни, что я хлопочу о нашем счастье. (Тереза делает шаг, чтобы уйти, но он не пускает её, обнимая.) Ты моя, не правда ли? Поклянись, что будешь вся моя, в любое время, как только я захочу.
     Тереза:   Клянусь! Я твоя, делай со мною что хочешь.

                Картина 4
     В столовой Ракенов. Мишо, Гриве, Оливье с женой за столом. Камилл мешает домино. Госпожа Ракен разливает чай.
     Камилл (подходит к лестнице и громко зовёт Терезу):     Ну что же ты? Что ты там делаешь? Почему не возвращаешься?.. Гриве чертовски везёт. Он опять выиграл.
     Тереза (за сценой):     Прошу прощения за задержку, но мне необходимо обслужить покупательниц.
     Госпожа Ракен:     Не обращайте внимания на то, что племянница сегодня неприветлива. Я знаю её: на вид она холодная, зато сердце у неё горячее и очень привязчивое, преданное.
     Камилл (голосом обиженного ребёнка):     Не понимаю, как она может по четверговым вечерам предпочитать лавку столовой. (Усаживается за стол к остальным.)
     Гриве:     Господин Мишо, пока у нас перерыв на чай расскажите ещё что-нибудь из случаев тех таинственных, мрачных происшествий, к которым вам по долгу службы приходилось иметь отношения. Не только меня, но и Камилла захватывают все эти ваши истории, как мне кажется.
     Камилл:     Всё так и есть. Ваши истории чрезвычайно увлекательны.
     Гриве:     Помнится, в прошлый четверг вы так и не досказали о том жутком убийстве, подробности которого привели нас в ужас. Вы нашли преступника?
     Мишо:     Нет, и, к сожалению, кое-что тоже не удалось выяснить до конца… Сколько преступлений всё-таки остаются нераскрытыми! Сколько убийц ускользает от людского правосудия!
     Гриве:     Как! Вы допускаете, что вот так, просто, на улице можно встретить негодяев, на совести которых есть убийства и которых не задерживают!
     Оливье (презрительно улыбаясь):     Дорогой господин Гриве, потому-то их и не арестуют, что не знают, что они убийцы.
     Гриве:     Это не слишком-то убедительный довод.
     Камилл (с нелепой важностью):     Я вполне согласен с господином Гриве. Мне хочется верить, что полиция работает безупречно и что я никогда не окажусь на тротуаре лицом к лицу с убийцей.
     Оливье (обиженно):     Спору нет, полиция работает безупречно. Но мы не в силах сделать невозможное. Есть негодяи, которые учились преступлениям у самого дьявола; такие ускользнут даже от господа бога… Правда, отец?
     Мишо:     Разумеется, разумеется. Вот, например, когда я служил в Верноне…вы, вероятно, помните, госпожа Ракен… на большой дороге убили ломового извозчика. Труп был разрублен на куски, их нашли в канаве. Так вот – виновного так и не обнаружили… Может быть, он и по сей день здравствует, может быть, он наш сосед, и, быть может, господин Гриве встретится с ним, когда пойдёт домой.
     Гриве (с испугом в голосе):     Ну уж нет, простите, ну уж нет, не могу этому поверить… Я тоже знаю одну историю: случилось, что служанку посадили в тюрьму за то, что она украла у хозяев серебряную ложку. А месяца через два, когда в саду спилили дерево, ложку нашли в гнезде сороки. Воровкой оказалась сорока. Служанку выпустили. Как видите, виновные всегда несут заслуженное наказание.
     Оливье:     Значит, сороку посадили?
     Камилл:     Господин Гриве не то хотел сказать. Мать, дай-ка нам ещё одно домино. Сыграем большую партию, не дожидаясь Терезы. (К Мишо.) Значит, вы признаёте, что полиция бессильна? Есть убийцы, которые преспокойно разгуливают по городу?
     Мишо:     Да, к несчастью.
     Гриве:     Это безнравственно.
     Госпожа Ракен (кладя домино на стол):     Главное – остерегаться несчастных случаев. В Париже такая уйма экипажей! Необходимо сторониться толпы…    

                Картина 5
                Явление 1
     Камилл, Тереза и Лоран на отдыхе. По левую сторону сцены дощатая терраса трактирчика, откуда доносятся надрывающие душу звуки шарманки; по правую сторону пирс с привязанными лодками. За сценой слышится пение гребца.
     Камилл:     Скажи, ты не проголодалась?
     Тереза:     Проголодалась.
     Камилл:     В таком случае идём!
     Лоран:     Эй, официант! Как же насчёт обеда? (Как бы спохватившись.) Послушай, Камилл, а не покататься ли нам перед обедом на лодке?.. За это время и цыплёнок наш изжарится. А то скучища дожидаться целый час.
     Камилл:     Как хочешь. Вот только Тереза проголодалась.
     Тереза:     Нет, нет, я могу подождать.
     Лоран:     Эй, официант! (Выходит трактирщик.) Подготовь для нас столик и хороший сытный обед. Мы вернёмся через час. Да отвяжи одну из лодок, которую вы держите для посетителей.
     (Трактирщик провожает Лорана к лодке, в которую тот сходит первым, и уходит.)
     Камилл:     Чёрт возьми, в ней надо сидеть не шелохнувшись. А не то бултых в воду. (Стучит ногой по лодке, убеждаясь в её прочности.)
     Лоран:     Чего же ты? Влезай! Всё трясёшься. (Пока Камилл усаживается, держа в руках верёвку, склоняется к Терезе и быстро шепчет.) Имей в виду… я сброшу его в воду… Слушайся меня… Я за всё отвечаю. (Громче.) Садись же.
     Камилл:     Эй, эй, Лоран! Посмотри-ка на Терезу. Вот кто трусит-то… Гадает – садиться, не садиться… (Лихо раскачивается, как ребёнок. После того как Тереза порывисто прыгает, высовывает за борт голову и свешивает руки в воду.) Чёрт возьми, до чего холодно! Избави боже окунуться в такую жижу! (Лоран встаёт ближе к одному краю, и лодка вновь начинает раскачиваться.) Брось, брось, что за шутки!.. Ты меня вывалишь.

                Явление 2
                Два голоса в абсолютной темноте сцены.
     Лоран:     Это моя вина. Мне не следовало позволять несчастному плясать и возиться в лодке… Мы незаметно оказались все трое у одного борта, и лодка опрокинулась… Падая, он крикнул мне, чтобы я спасал его жену…
     Гребец:     Мы вас отлично видели. Что и говорить, ведь лодка не паркет. Ах, бедная женщина! Что с нею будет, когда она очнётся!

                Картина 6
     Лоран встречает Мишо у входа в пассаж Пон-Нёф. Он в грубой одежде, которая ему не в пору.
     Мишо:     А, знакомое лицо! Верно и вам в голову пришла замечательная мысль навестить это почтенное семейство. Мне нужно переговорить с госпожой Ракен. Надеюсь, с моей стороны не будет назойливостью спросить, какая цель привела сюда вас, молодой человек?
     Лоран (упавшим голосом, как бы задыхаясь от горя):     Мне необходимо сказать вам, уважаемый господин Мишо, что нашего Камилла… Сегодня Ракены и я катались в лодке… Так вот… в общем, все мы трое оказались незаметно у одного борта, и лодка опрокинулась. Он крикнул, чтобы я позаботился о Терезе, но сам… Бедняга ведь не умел плавать…
     Как хорошо, что я встретил вас. Я не знаю, как быть с несчастными женщинами… на них обрушилось такое страшное горе… Я не решаюсь один явиться к матери. Прошу вас, пойдёмте со мной.
     Мишо:     Боже мой! Боже мой! Какой ужас!.. Человек выходит из дому, и так вот… сразу… конец… Чудовищно! А бедная госпожа Ракен, несчастная мать, - как мы ей скажем? Конечно, вы правильно всё сказали… Мы пойдём вместе… (У входа в лавку топчется на месте.)
     Вот что, вам лучше не входить. Ваше появление послужит жестоким подтверждением того, что произошло… Этого надо избежать. Несчастная сразу же догадается, что случилась беда, и мы будем вынуждены сказать ей правду без необходимой подготовки. Ждите здесь. Или лучше вам вообще вернуться и оказывать поддержку несчастной супруге. О, бедная Тереза! Бедная госпожа Ракен!

                Картина 7
     В столовой. Госпожа Ракен зажигает лампу и готовит чай. Тереза во всём чёрном кладёт ящичек домино на стол и прислушивается. За столом Мишо и Гриве.
     Мишо:     Вспомнив, что сегодня четверг, я вдруг подумал, уважаемые госпожи, что не будет назойливостью, если мы вернёмся к дорогой нашему сердцу привычке. Удивительно, что и господину Гриве пришло на ум том же самое, когда мы столкнулись с ним перед вашей лавкой, а часы били восемь.
     Госпожа Ракен:     Не пойти ли тебе, Тереза, вниз, вдруг какая запоздалая покупательница пожалует, а, увидев, что никого нет, подумает, что мы закрыты.
     Тереза:     Ну что вы, тётушка. Разве вы позабыли, что внизу сидит Лоран? Он или справится сам, или крикнет мне, чтобы я спустилась.
     Госпожа Ракен (Мишо и Гриве):     Этот молодой человек истинный наш благодетель, наш спаситель, сделавший в тот роковой день всё возможное, чтобы вернуть моего сынка. А теперь каждые два-три дня он заходит вечером и с полчаса беседует со мной. Бедный мой сынок, бедный мой Камилл! Теперь кроме Терезы у меня уж никого нет на свете!
                (Входит Лоран, за ним Оливье с Сюзанной.)
     Лоран:     Посмотрите-ка, кто к вам пожаловал!
(Пока все обмениваются приветствиями, а госпожа Ракен подливает новоприбывшим чай, Лоран отводит Терезу ближе к двери.)
     Крепись, Тереза. Ждать придётся… Помни это.
     Тереза:     Конечно… буду помнить…
     Лоран:     Не думай, что я не забочусь о нашем будущем, даже когда пребываю здесь, ни разу не взглянув на тебя. (Отходит к остальным.)
     (Когда все рассаживаются, за столом остаётся одно пустое место, и госпожа Ракен молчаливо предаётся приступу отчаяния.)
     Гриве:     Ну что ж, предлагаю сыграть большую партию. Смешаем три набора домино, а затем бросим жребий, кому первому ходить. Сколько то уж времени мы были лишены игры!
     Мишо (с явным нетерпением):     Послушайте, дорогая, не следует вам так отчаиваться. Вы можете заболеть.
     Гриве:     Все мы умрём.
     Оливье (наставительно):     Слёзы не вернут вам сына.
     Сюзанна (шепчет):     Не расстраивайтесь так, прошу вас.
                (Госпожа Ракен рыдает в голос.)
     Мишо:     Перестаньте, перестаньте. Возьмите себя в руки. Ведь мы пришли именно затем, чтобы немного развлечь вас. Так не будем же хандрить, постараемся забыться… Вы же видите, господину Гриве не терпится начать игру. Играем по два су кон. Согласны?
                (Госпожа Ракен утирает слёзы. Играют.)
     Госпожа Ракен:     Подлей мне ещё чаю, дорогая.
                (Тереза встаёт и отходит к буфету.)
     Лоран (встаёт из-за стола):     Простите, я тоже подолью себе ещё. (Подходя к Терезе, вполголоса.) Хочешь, я приду к тебе ночью?
     Тереза (с испуганным жестом):     Нет, нет, подождём… Надо быть осторожными.
     Лоран:     Уже довольно, я кажется, жду. Мне надоело ждать, я хочу тебя.
     Тереза:     Вот поженимся, тогда я буду твоей. (Возвращается за стол.)
     Лоран (в сторону, глядя ей вслед):     Сомнений нет, я был пьян, эта женщина одурманила меня ласками. Боже! До чего же я был глуп и легкомыслен! Ведь я рисковал попасть на гильотину… Но что толковать, - всё кончилось благополучно. А вот если бы надо было начать сызнова, - так ни за что!

                Действие второе

                Картина 8
     Коморка Лорана. Лоран запирается, заглядывает под кровать, потом тщательно осматривает всю комнату, затворяет слуховое окно, раздевается и ложится под одеяло.
     Лоран:     Что это за ребячество, в самом деле? С чего вдруг на меня нашёл такой ужас? Никогда в жизни не был я труслив. Будь я сейчас подле Терезы, мне не было бы так страшно. Необходимо, наконец, всерьёз подумать о женитьбе на ней. Сколько я уже терпеливо жду этого самого дня! Моё положение тогда сразу изменится: я уйду со службы, займусь живописью как любитель, буду много гулять.
     Со дня смерти Камилла прошло уже больше года. Мой поступок станет чудовищным и бесполезным, если я не женюсь на ней. Утопить человека, чтобы отнять у него жену, ждать больше года и в конце концов прийти к решению, что лучше всего жить с девчонкой, которая выставляет своё тело в любой мастерской – нет, брат, это высшая нелепость. И потом, с Терезой я связан чувством ужаса и пролитой крови. Вдруг, если я на ней не женюсь, - она всё откроет правосудию – из ревности и жажды мести.
     (Переворачиваясь.) Нет, мне не заснуть. Может встать и отправиться в пассаж? Попрошу, чтобы для меня открыли ворота, постучусь в дверцу на лестнице и Тереза впустит меня к себе.
     Пойду быстро, так чтобы дом мелькал за домом. Пойду бульваром, пересеку такую-то площадь – так будет скорее. Затем по узкому, тёмному и пустынному пассажу. Торговки фальшивыми драгоценностями сейчас нет, и я смогу пробраться к Терезе никем не замеченный. Да, да, по лесенке, по которой поднимался столько раз.
     (Порывисто вскакивает с постели.) Пойду к ней, она меня ждёт!
     (Замирает, прислушиваясь. Робко осматривается вокруг и затем с лихорадочной поспешностью снова забирается в постель.)
     Что это? Кажется, постель подо мной как-то странно колышется. Вдруг это Камилл спрятался под кроватью и шевелится там, чтобы сбросить меня на пол и укусить. Да нет же! Кровать стоит неподвижно. Что я за дурак!
     (Садится, зажигает свечу и выпивает стакан воды.)
     Напрасно я пил в погребке… Просто не понимаю, что со мной творится. Какая глупость! Завтра в конторе я буду совсем разбитый. Как только я лёг, надо было сейчас же заснуть, а не раздумывать о разных разностях. От этого и бессонница… Надо уснуть.
     (Гасит свечу и зарывается головой в подушку.)
     (С громким криком вскакивает, садится и начинает медленно надевать брюки.) Не следовало думать обо всём этом; тогда я уснул бы и теперь чувствовал бы себя спокойным и свежим. Ах, если бы Тереза согласилась! Если бы Тереза спала со мной… Она избавила бы меня от страха.
     (Умывается и причёсывается.) А ведь я не трус, и на Камилла мне наплевать… Какой вздор думать, что бедный малый может забраться ко мне под кровать. Теперь, чего доброго, мне это начнёт мерещиться каждую ночь… Решительно, надо поскорее жениться. Когда я буду лежать в объятиях Терезы, Камилл выйдет у меня из головы. Она станет целовать меня в шею, и я уже не буду чувствовать мучительного жжения, как прежде… Взглянем-ка на шрам. (Подходит к зеркалу, вытягивая шею.)
     Пустяки! Тереза всё это вылечит… Достаточно нескольких поцелуев… Дурак я, что думаю об этом! (Поднимает воротничок.)

                Картина 9
     В лавке Ракенов. Госпожа Ракен сидит за конторкой, а Тереза расхаживает туда-сюда, не способная взяться ни за какое дело.
     Госпожа Ракен:     Твоё состояние, дорогая племянница, уже не первый день вызывает у меня беспокойство. Но сегодня ты весь день сама не своя. Что-то случилось?
     Тереза:     Просто бессонница, тётушка. Смогла заснуть только под утро, да и то всё какие-то кошмары снились. Сами понимаете, я до сих пор в страшном отчаянии, в безысходной тоске.
     Госпожа Ракен:     Что именно так угнетает тебя, дитя?
     Тереза:     Мне казалось, вы должны знать, что является причиной для безутешной вдовы: тоска, удручённость, нервное расстройство.
     Госпожа Ракен:     Только потому ты так нездорова, тяжко вздыхаешь и плачешь?
     Тереза:     Я здорова вполне, но сама не понимаю, от чего мне так тяжело; когда я плачу, то сама не знаю почему. Какая-то душевная пустота внутри меня зародилась.
     Госпожа Ракен:     Да-да, я вижу, как ты всё больше уходишь в себя. На всём свете только ты у меня и осталась. Конечно, малыш Лоран часто заходит к нам, но всё же каждый вечер я молю бога, чтобы он не угасал твоих сил.
     Тереза:     Мне не так плохо, как вам кажется, тётя. Вот-вот к нам придёт Лоран. Я пока поднимусь в столовую и приготовлю всё к обеду. (Уходит.)
                (Звякает колокольчик. Входят Лоран и Мишо.)
     Лоран:     Добрый день, госпожа Ракен! Сегодня я снова привёл к вам вашего доброго друга. Как ваше здоровье? (Садится.)
     Госпожа Ракен:     Неплохо, мой мальчик, неплохо, а вот наша бедная Тереза плохо спала ночью. Говорит, что её измучили кошмары, страшная бессонница… Я слышала, как она несколько раз вскрикивала. Она встала совсем больная. (Громко.) Тереза, Тереза! Лоран пришёл, а с ним господин Мишо. Но, пожалуйста, малыш Лоран, проходи наверх, посмотри, не требуется ли племяннице помощь. А вот вас, мой друг Мишо, я попрошу задержаться и помочь мне. (Дожидается, пока Лоран уйдёт.) Сядьте. Я решила посоветоваться с вами при чрезвычайно трудных обстоятельствах. Это касается Терезы, а ведь я каждый вечер молю бога не отнимать ту, которая должна закрыть мне глаза. Я представляю себе, что могу её утратить и одиноко умереть в недрах сырой лавки, и эта мысль отнимает у меня последнее слабое утешение. Я вижу, что молодая женщина медленно гибнет от какого-то скрытого недуга. Я не спускаю с неё глаз уже много дней и с ужасом наблюдаю, как её гложет печаль. И я безрезультатно обдумываю, чем бы излечить Терезу от её немого отчаяния.
     Мишо:     Я и сам уже давно замечаю, что Тереза не в духе, и мне вполне понятно, почему она так пожелтела и стала такой раздражительной.
     Госпожа Ракен:     Понятно? Так говорите же скорее! Может быть, нам удастся её вылечить!
     (Лоран осторожно спускается по лестнице и замирает, прислушиваясь.)
     Мишо (ухмыляясь):     Лечение немудрёное. Племянница скучает потому, что уже почти два года как проводит ночи одна. Ей нужен муж. По глазам видно.
     Госпожа Ракен:     Но мне думалось, раз мой сын умер, у племянницы уже никогда не будет мужа.
     Мишо:     Выдайте её поскорее замуж, если не хотите, чтобы она окончательно зачахла. Вот вам мой совет, дорогая, и совет, поверьте, неплохой. Если только вы выразите своё согласие, я обещаю устроить это дело.
     Лоран:     Я спустился, чтобы поторопить вас. Тереза велела передать, что суп стынет. А ещё, пока мы здесь одни, мне хотелось бы обратить ваше внимание на болезненные изменения вашей племянницы, мадам, которые сейчас бросились мне в глаза. Я первым делом участливо осведомился о её здоровье, и перемена в её лице при моих словах сразу же поразила меня.
     (Со слезами в голосе.) Скоро мы лишимся её. Нельзя дальше скрывать от себя, что она тяжело больна. Ах, наше скромное счастье, наши милые, безмятежные вечера!
     Сами понимаете, смерть моего несчастного друга стала для неё жестоким ударом. Она чахнет уже два года, с того самого рокового дня, когда утратила Камилла. Ничто уже не утешит её, ничто не исцелит. Нам остаётся только примириться с этим. (Вздыхая, возвращается в столовую.)
     Мишо (многозначительно глядя ему вслед):     Да вот – чего же лучше, вот муж, какого надо вашей племяннице. Пожените их. Если понадобится, мы поможем. Я могу переговорить с Лораном прямо сейчас, а вы займитесь племянницей. (Уходит в столовую.)
     Госпожа Ракен:     Тереза, Тереза!
(Тереза спускается к госпоже Ракен, а Мишо с Лораном остаются в столовой. Обе беседующие пары не слышат друг друга.)
     Мишо:     Мне нужно задать тебе один вопрос. Скажи, друг мой, ты никогда не рассматривал Терезу в качестве своей супруги? Ты знаешь её уже достаточно долго и мог бы думать…
     Госпожа Ракен:     Останься тут, дитя моё. У мужчин свои разговоры, у нас свои. Я хочу побеседовать с тобой на серьёзную тему и умоляю быть со мною откровенной и поведать, что именно так угнетает тебя.
     Лоран:     Я глубоко предан обеим дамам, но крайне удивлён вашим предложением о моей женитьбе, тем более на Терезе. (Взволнованным голосом.) Я   люблю вдову своего несчастного друга как родную сестру, а женитьба на ней представляется мне настоящим святотатством.
     Тереза:     Ничего, тётушка, вам всё это кажется.
     Мишо:     Всё же мне хотелось бы, чтобы ты рассмотрел такое положение вещей. Речь здесь идёт о самопожертвовании с твоей стороны. Долг повелевает тебе вернуть госпоже Ракен сына, а Терезе супруга, иначе две женщины в доме пропадут совершенно без мужчины.
     Госпожа Ракен:     Видишь ли, вдовья жизнь представляет собой одну пустоту. Тебе не приходила мысль о новом замужестве, дорогая? Нет ли у тебя затаённого желания вторично выйти замуж?
     Лоран:     Ну, некоторое чувство по отношению к ней во мне всё же есть, и я мог бы принять мысль о женитьбе как мысль, подсказанную свыше и внушённую чувством долга и готовностью пожертвовать собой.
     Тереза:     Нет-нет! Как вы могли подумать о таком, тётя?! Я ни о чём таком и не помышляю. Я намерена оставаться верной Камиллу.
     Мишо (в сторону):     Я одержал великую победу над молодым человеком! Как же я горд тем, что это мне первому пришла мысль об этом союзе. Он непременно вернёт четверговым вечерам всё их былое оживление (потирая руки), и мне таки удастся переиграть старика Гриве в домино. Шесть и шесть! (Лорану.) Вот и славно, именно так ты и должен поступить. Госпожу Ракен твой поступок очень порадует.
     Госпожа Ракен (со слезами):     Но твоё отчаяние не может длиться вечно, Тереза, детка!
     Тереза:     Я ни за что не допущу, чтобы кто-то занял место Камилла!
     Госпожа Ракен (тихо):     А Лоран? (Громче.) Преимуществ такого союза не перечесть, более того, он благопристойнее всякого другого мужчины. Я многое передумала за недавнее время. И картина моих последних радостей видится мне вблизи дорогих моему сердцу детей.
     Тереза:     Я люблю Лорана как брата. Раз вы этого хотите, я постараюсь полюбить его как мужа. Я хочу, чтобы вы были счастливы… Я надеялась, что вы дадите мне пережить утрату, не тревожа меня, но раз дело идёт о вашем благополучии, - я осушу слёзы.
     Госпожа Ракен (в сторону):     О, почему я не так сильна духом, как Тереза?! Ведь я лишь из эгоизма желаю этого брака, а она… она соглашается потому, что готова на полное самоотречение.
     (Все снова собираются вместе. Госпожа Ракен кивает Мишо, тот замечает.)
     Мишо (шепчет на ухо Лорану):     Она согласна.
     Лоран (подходя к госпоже Ракен и беря её за руку):     Дорогая мама (улыбаясь во весь рот), только что мы с господином Мишо обсуждали, как бы немного скрасить вам жизнь. Вашим детям хотелось бы, чтобы вы были счастливы.
     (Госпожа Ракен со слезами порывисто хватает руку Терезы и соединяет с рукой Лорана.)
     Тереза, хотите, мы сделаем жизнь вашей тёти радостной и спокойной?
     Тереза:     Хочу, это наш долг.
     Лоран (к госпоже Ракен):     Когда Камилл упал в воду, он мне крикнул: «Спаси жену, поручаю её тебе». Мне кажется, что, женясь на Терезе, я выполняю его предсмертную волю. (Тереза выпускает его руку.)
     Госпожа Ракен (лепечет сквозь слёзы):     Да, да, друг мой, женитесь на ней, дайте ей счастье, мой сын благословит  (При слове «благословит» Лоран опирается на спинку стула.) вас из могилы.
     Мишо:     Поцелуйтесь, это будет вашей помолвкой. (В сторону.) Это мне пришло в голову их поженить… Это я их сочетал… Вот увидите, какая получится замечательная пара… (Громко.) Выпьем же за здоровье детей брачующихся!

                Картина 10
     В спальне Ракенов. Комната убрана для новобрачных. Тереза в нижней юбке и ночной кофточке с кружевами сидит на низеньком стуле, справа от камина. Лоран снимает праздничный фрак и жилет и садится напротив, по другую сторону камина.
     Лоран:     Тереза, помнишь часы, проведённые нами в этой комнате?.. Я входил в ту дверь… А сегодня вошёл в эту… Теперь мы свободны, теперь мы можем любить друг друга без помех.
     Помнишь? У меня была мечта, мне хотелось провести с тобою целую ночь, уснуть в твоих объятиях и пробудиться утром от твоих поцелуев. Наконец-то моя мечта осуществится!
     Мы достигли своего, Тереза, мы преодолели все препятствия и теперь принадлежим друг другу… Будущее – наше, не правда ли? Будущее, озарённое тихим счастьем, взаимной любовью… Камилла уже нет…
     Господин Золя (выступая из тени в глубине комнаты):      Призрак Камилла, вызванный из прошлого, занял место между молодожёнами у пылающего камина. В жарком воздухе, которым они дышали, Тереза и Лоран вновь различали влажный, прохладный запах утопленника; они чувствовали, что вот здесь, рядом, находится труп, и они пристально смотрели друг на друга, не смея шелохнуться. И тогда в глубине их памяти вновь развернулась страшная история совершённого ими преступления. Они обменивались взглядами, полными отчаяния, они принимались без слов рассказывать друг другу подробности убийства – и это вызывало у них чувство острого, нестерпимого страха. Нервы их были до того напряжены, что вот-вот могла разразиться истерика; они готовы были закричать, быть может, подраться. Чтобы отогнать воспоминания, Лоран резко отвернулся, положив конец наваждению и ужасу, приковавшим его к Терезе. Он прошёлся по комнате, надел ночные туфли, потом опять сел у камина и попробовал заговорить на безразличные темы. Тереза поняла, чего он хочет.
     Лоран:     Как хорошо, что сегодня весь день не было дождя!
     Тереза:     Да, действительно, погода весь день стояла хорошая.
     Лоран:     Тебе не кажется, что в комнате чересчур жарко?
     Тереза:     Нет, из-под двери на лестницу немного дует.
                (Оба с внезапным трепетом оборачиваются к двери.)
     Лоран:     Ишь, как комната благоухает! Старуха явно перестаралась с букетами роз.
     Тереза:     Да.
     Лоран:     И кровать украсила кружевами, и камин растопила очень жарко. Видно, что старалась обставить спальню понаряднее.
     Господин Золя (вновь выступая вперёд и расхаживая по комнате):     В силу какого-то странного явления оба они отлично понимали, какие мысли скрываются за их пустыми речами. Они неотступно думали о Камилле. Глазами они продолжали рассказывать друг другу о прошлом; взгляды их не прекращали немого, но последовательного разговора, который шёл одновременно с беспорядочным разговором вслух. В то время как Лоран говорил о розах, или о камине, или ещё о чём-нибудь, Терезе явственно слышалось, что он напоминает ей о схватке в лодке, о том, как глухо всплеснула вода, когда Камилл упал в реку. А когда Тереза на какой-нибудь незначительный вопрос отвечала «да» или «нет», Лоран понимал, что она говорит ему о том, помнит ли она или забыла ту или иную подробность убийства. Так беседовали они, обнажая друг перед другом сердце; они не нуждались в словах и даже могли говорить в это время о постороннем. Они не отдавали себе отчёта в том, что произносили вслух, зато внимательно следили за своими сокровенными мыслями; они могли бы сразу продолжить эти мысли вслух и отлично поняли бы друг друга.
     Если бы они душераздирающим голосом крикнули друг другу…
     Лоран и Тереза (в один голос):     Мы убили Камилла, его труп здесь, между нами, он леденит нас!
     Господин Золя:     …они поняли бы друг друга не лучше, чем говоря так, без слов.
     Так дошли они до воспоминания о трупе, распростёртом на каменной плите морга. Лоран взглядом поведал Терезе охвативший его ужас, а Тереза, доведённая до крайности и чувствуя, что чья-то железная рука разомкнула ей рот, внезапно стала продолжать разговор вслух. (Отступает обратно в тень и исчезает.)
     Тереза:     Ты видел его в морге?
     Лоран (сдавленным голосом):     Видел.
           (Содрогаются, пододвигаются к огню, протягивая к нему руки.)
     Тереза:     А как тебе показалось – он очень мучился?
     (Лоран делает испуганный жест, словно отстраняя омерзительное видение, затем встаёт, направляется к кровати, оборачивается и подходит к Терезе, раскрывая объятия.)
     Лоран (подставляя шею):     Поцелуй меня.
                (Тереза встаёт и прислоняется к выступу камина.)
     Чего ты трясёшься? Уж не Камилла ли боишься?.. Успокойся, бедняга теперь далеко.
     Да, да, ты боишься Камилла, ты боишься Камилла… Я всё отлично понимаю, чёрт возьми! Ты дура, у тебя ни на грош мужества. Можешь спать спокойно. Ты, кажется, воображаешь, что твой первый муж сейчас потащит тебя за ноги, потому что я собираюсь лечь возле тебя…
     Как-нибудь я свожу тебя ночью на кладбище… Мы раскопаем могилу, и ты увидишь, какая там груда тухлятины! Тогда, может быть, ты перестанешь бояться… Да ведь он даже и не знает, что мы утопили его…
     Мы его утопили потому, что он нам мешал. При надобности мы снова утопили бы его… Перестань ребячиться. Будь потвёрже. Глупо омрачать наше счастье… Ведь оттого, что мы выкинули какого-то болвана в Сену, мы после смерти, в земле, не будем ни счастливее, ни несчастнее; зато при жизни мы вволю насладимся любовью, а это, что ни говори, не шутка… Ну, поцелуй же меня.
     Поцелуй меня, поцелуй.
     Тереза:     Что это у тебя здесь? Раньше я этого не замечала.
     Лоран:     Это…, это… Это Камилл меня укусил… понимаешь, в лодке. Да это пустяк. Уже всё прошло… Поцелуй меня, поцелуй.
     Тереза:     Нет, нет, не сюда… Здесь кровь.
     (Лоран порывисто обеими руками обхватывает её голову и с силой прижимает к своей шее. Вырвавшись, Тереза утирает рот и плюёт в камин. Лоран хватается за стул.)
     Лоран:     Вон там, там.
     Тереза (шепчет):     Это его портрет.
     Лоран:     Его портрет.
     Тереза:     Да, потрет, который ты написал. Тётя собиралась сегодня взять его к себе, да, вероятно, забыла.
     Лоран:     Конечно, это портрет… Сними его.
     Тереза:     Нет, нет, боюсь.
     Лоран:     Прошу тебя, сними его.
     Тереза:     Нет, нет.
     Лоран:     Мы повернём его к стенке, тогда нам не будет страшно.
     Тереза:     Нет, не могу.
     (Лоран трусливо, униженно подталкивает Терезу к портрету, прячась за неё, но Тереза вырывается, и он один подходит к картине с поднятой рукой, но затем безвольно опускает её и почтительно отступает.)
     Лоран:     Нет, ты права, Тереза, нам его не снять… Завтра его снимет тётя. Кто-то стоит на лестнице. Кто же это может быть?
                (Оба отходят вглубь комнаты.)
     Тереза (замечая на стуле кота):     Это Франсуа. Не обижай его!
     Лоран (в сторону):     В кота вселился Камилл. Придётся его убить… В нём есть что-то человеческое. (Раскрывая дверь, выпускает его.)
     (Тереза садится на прежнее место, Лоран расхаживает по комнате, затем снова подходит к портрету и снимает его.)
     Что же это такое? Надеюсь, следующую ночь мы будем спать? Этому ребячеству надо положить конец. Сама понимаешь, я не для того женился, чтобы проводить бессонные ночи… Мы с тобою как дети… А ведь всё ты… Это ты смутила меня своими дикими бреднями. В следующий раз изволь быть повеселее и не вздумай пугать меня. (Деланно смеётся.)
     Тереза:     Постараюсь.
     Господин Золя (в глубине сцены):     Они утопили его, но этого оказалось мало, - Камилл был ещё недостаточно мёртв, каждую ночь он являлся и залезал в постель Терезы. Убийцы считали, что окончательно уничтожили его и что теперь можно безраздельно отдаться любви, а между тем, жертва оживала и своим присутствием леденила их ложе. Оказывалось, что Тереза не вдова. Лоран был мужем женщины, у которой имелся другой супруг – утопленник.

                Картина 11
     Мансарда Лорана, переделанная в мастерскую. Лоран вводит в комнату живописца.
     Лоран:     Заходи, заходи! Посмотришь, как я живу.
     Живописец:     Скажи на милость! Это ты! Дорогой мой! Да я тебя нипочём не узнал бы! Ты похудел.
     Лоран:     Я женился.
     Живописец:     Женился? Ты? То-то у тебя такой чудной вид… И чем же ты теперь занимаешься?
     Лоран:     Я снял небольшую мастерскую; по утрам немного пишу. Я женился из чувства долга. Мой друг погиб, а молодая вдова оставалась долгое время безутешна. Я совершенно оставил эту нудную канцелярскую службу. Я всегда мечтал о том, чтобы заняться искусством. Оно раскрывает широкие горизонты, а теперь у меня есть как раз немного денег, и, следовательно, есть возможность попробовать свои силы. Я хочу выяснить, не пригоден ли на что-нибудь действительно великое. Так снова проявило себя моё пылкое желание погрузиться в мир богемы.
     Живописец (в сторону):     Я просто не узнаю того тупого, заурядного парня, которого знал когда-то. Он стал гораздо изысканнее. (Лорану.) Да ты прямо-таки красавцем становишься, у тебя вид посланника. Шикарный вид! Где же ты учишься?
     Лоран (смущаясь):     Может быть, взглянешь на минутку на мои работы?
     Живописец:     Охотно. (В сторону.) Я хочу удовлетворить своё любопытство – только и всего. Заранее знаю, что от его произведений меня будет тошнить. (Лоран переворачивает холсты, живописец подходит ближе, не скрывая неожиданности.) Ты писал эти вещи?
     Лоран:     Я. Это эскизы к большой картине, которой я сейчас занят.
     Живописец:     Погоди! Шутки в сторону, это в самом деле твои работы?
     Лоран:     Разумеется. А почему бы им не быть моими?
     Живописец (в сторону):     Потому что это произведения художника, а ты всегда был просто мазилкой. (К Лорану.) Да, откровенно говоря, я не предполагал, что ты можешь писать такие вещи! Где же ты набрался таланта? Ведь обычно раз уж таланта нет – так его ниоткуда и не возьмёшь.
     Одно только могу сделать замечание: у всех твоих этюдов есть что-то общее. Все пять голов похожи одна на другую. Даже в женских лицах есть у тебя что-то резкое; это словно переодетые мужчины… Понимаешь, если ты хочешь из этих эскизов сделать картину, надо некоторые лица заменить другими. Нельзя же, чтобы все изображённые на картине были родственниками, - тебя поднимут на смех.
     (У двери, смеясь.) Право же, старина, очень рад, что повидал тебя. Теперь уверую в чудеса… Боже мой! До чего же ты стал обворожителен! (Уходит.)
     Лоран (переходя от одного холста к другому):     Он прав, все они похожи один на другой. Они похожи на Камилла. (В гневе протыкает чистый холст кулаком, затем с ужасом рассматривает свою руку.)

                Картина 12
                Явление 1
     В столовой Ракенов. Госпожа Ракен безмолвна за столом. Абажур низок, свет падает только на клеёнку.
     Тереза:     Надо бы выставить всех их за дверь – они раздражают меня своим дурацким хохотом, своими идиотскими рассуждениями. Каждый раз меня словно бросают в какой-то склеп среди причудливых и зловещих существ, которые шевелят головой и двигают руками и ногами, когда их потянут за верёвочку. Не желаю видеть этих картонных паяцев, кривляющихся подле меня.
     Лоран:     Это было бы ошибкой; надо, чтобы настоящее как можно больше походило на прошлое; в особенности надо сохранить расположение полиции, расположение этих дураков, которые отводят от нас малейшее подозрение.
     Тереза:     Ладно, гости и в будущем будут встречать у нас хороший приём.
                Явление 2
     В пассаже, у входа в лавку Ракенов. Мишо и Гриве раскланиваются друг с другом.
     Мишо:     Добрый вечер, господин Гриве! Давайте немного подождём моего сына с невесткой здесь. Они, как всегда, запаздывают. Представляете, а я раньше заглядывал сюда с опаской. Каждый раз беспокоился, как бы нам окончательно не отказали от дома.
     Гриве:     Да-да, мысль о том, что дверь лавочки в конце концов закроется перед нами, приводила и меня в ужас.
     Мишо:     Мне всё казалось, что старуха мать и молодая вдова в один прекрасный день уедут в Вернон или ещё куда-нибудь, чтобы там оплакивать усопшего, а мы в один из четвергов останемся на улице, не зная, что предпринять. Не раз представлял я, как мы печально бредём по пассажу, мечтая о грандиозных партиях в домино.
     Гриве:     Я тоже, дорогой друг, прежде всякий раз наслаждался последними радостями в ожидании этих чёрных дней. Являясь в лавку встревоженным, каждый раз думал, что, быть может, не приду сюда больше никогда. Мне было не по себе, не то, что во времена Камилла.
     Мишо:     Теперь уже можно не бояться, что нас прогонят. Теперь мы можем балагурить, никого не огорчая, и даже обязаны балагурить, чтобы развлекать почтенное семейство в благодарность за оказываемое нам гостеприимство. Теперь я и в будущем вижу длинную вереницу приятных вечеров.
     А обитателей лавки ныне можно принять за чету, на которую снизошло благословение небес, за чету, вкушающую безмятежное счастье.
     Гриве:     Знаете, как я называю их за глаза? Голубки.
     Мишо:     До чего счастливы наши влюблённые! Они об этом помалкивают, зато много думают. Ручаюсь, что стоит нам только разойтись по домам, и ласкам нет конца.
     Но, представляете, на днях я узнал, что паралич, который уже несколько месяцев бродил по телу госпожи Ракен, вдруг схватил её за горло и связал по рукам и ногам. Какое потрясение для молодой четы!
     Гриве:     Я тоже слышал об этом. В какой мере нам, по правилам приличия, надлежит сокрушаться? Надо ли разговаривать с этой покойницей или следует вовсе не обращать на неё внимания?
     Мишо:     Лучше всего обращаться со старухой так, словно с ней ничего не произошло. Ей будет льстить, что с ней обращаются как со здоровой. О, вот и Оливье с Сюзанной.
                Явление 3
                В столовой Ракенов.
     Тереза:     Не рискованно ли будет, по твоему мнению, оставить параличную в столовой на весь вечер? Она ведь всё знает, она может пробудить подозрение.
     Лоран:     Да что ты? Она и пальцем пошевелить не в силах. Как же она может сказать что-нибудь?
     Тереза:     А вдруг как-нибудь изловчится? С того вечера, как мы при ней проговорились, я замечаю в её глазах какую-то упорную мысль.
     Лоран (в сторону):     Как знать, о чём она думает, когда остаётся одна… В душе этой покойницы, должно быть, развёртывается какая-то драма. (К Терезе.) Но ведь доктор сказал, что для неё всё кончено. Если она ещё и заговорит, так только при последнем вздохе… Она долго не протянет, будь покойна. Глупо было бы не допустить её к гостям, это только лишний грех взять на душу.
     Тереза:     Ты меня не понял. Конечно, ты прав – и без того довольно крови… Я имела в виду, что можно запереть её в комнате и сказать, что ей стало хуже, что она спит.
     Лоран:     Как бы не так! А болван Мишо не долго думая полезет в её комнату, чтобы повидаться со старой приятельницей… Тогда нам и вовсе крышка.
     Лучше предоставить событиям идти своим чередом. Все эти люди глупы как пробки; я уверен, что они даже не заметят отчаяния старухи, ведь она не может выговорить ни слова. Они так далеки от истины, что ни о чём не догадаются. Надо проверить это, и тогда мы будем спокойны, что наша оплошность нам не повредит… Вот увидишь, всё пойдёт отлично.
     Вот, кстати, и звонок. Это они.
                Явление 4
     В столовую входят в порядке очерёдности: Гриве, Мишо, Оливье с Сюзанной; замыкает шествие Лоран. Тереза разливает чай спиной к гостям.
     Гриве:     Когда же крестины? (Общий взрыв хохота. Смеются все, кроме Лорана, Терезы и парализованной госпожи Ракен.)
     (Госпожа Ракен слабо шевелит пальцами, пытаясь привлечь внимание, кладёт руку на стол.)
     Сюзанна (дёргая Оливье за рукав, шепчет):     Госпожа Ракен!
     Оливье:     О-го-го! Госпожа Ракен! (Дёргает Гриве, и тот замирает с победоносно поднятой вверх рукой.)
     Мишо:     Эй-эй, смотрите-ка, Тереза, госпожа Ракен шевелит пальцами… Ей, вероятно, что-нибудь надо.
     Гриве:     И в самом деле, ей чего-то хочется… Ещё бы, мы отлично можем понять друг друга… Ей хочется сыграть в домино… Так ведь, дорогая?
     (Госпожа Ракен делает резкое отрицательное движение пальцем, затем выпрямляет его и чертит на клеёнке какие-то буквы.)
     Понимаю! Она одобряет мой ход!
     Всё это зря! Я и так вас понял, дорогая. Вы хотите чашечку чая. Чашечку горячего, ароматного чая, не так ли?
     Мишо:     Какого чёрта! Дайте же госпоже Ракен сказать. Говорите, друг мой!
     Никак не могу уловить, что это за слово. Госпожа Ракен, повторите, пожалуйста, первую букву. Это «Г»? Похоже на «Г».
     Оливье:     Ах, вот оно что? На этот раз я понял. Она написала ваше имя, Тереза… Итак, «Тереза и…». Пишите дальше, дорогая.
     Тереза (в сторону):     Боже, пальцы тёти огненными знаками вычерчивают моё имя и правду о моём преступлении!
     Лоран (в сторону, вставая с места):     Всё пропало! Не броситься ли мне на параличную, не переломить ли ей руку?
     Оливье:     Отлично! Я всё ясно понимаю. Тётя написала ваши имена: «Тереза и Лоран…».
            (Госпожа Ракен несколько раз утвердительно качает пальцем.)
     Мишо:     «Тереза и Лоран у…».
     Оливье:     Что же ваши дорогие дети у…?
     (Руку госпожи Ракен передёргивает, она скользит по столу и падает на колени. Оливье не удаётся подавить возгласа разочарования.)
     Гриве:     Какая досада, что вы не поверили мне на слово. Говорил же я вам!
     Всё ясно. Я по глазам госпожи Ракен прекрасно угадываю, что она хотела сказать. Мне вовсе не требуется, чтобы она писала на столе; для меня достаточно её взгляда… Она хотела сказать: «Тереза и Лоран ухаживают за мной».
     Я ведь могу читать по её глазам, как по книге. Видите, она говорит, что я прав… Так ведь, дорогая? Конечно, конечно!
     Сюзанна:     Ну да, что же ещё? (Терезе и Лорану.) Как вы заботитесь о бедной больной!
     Мишо (важно):     Нет никакого сомнения, госпоже Ракен хотелось воздать должное детям за всё их внимание и любовь. Это делает честь всему семейству.
     Ну а нам пора приниматься за дело! Играем. Надеюсь, на этот раз уважаемый наш Гриве не станет так торжествовать, ставя шесть и шесть.

                Картина 13
     В столовой. Тереза перед неподвижной госпожой Ракен в кресле указывает Лорану на неё.
     Лоран:     Что ж, смотри на меня. Глазами-то меня не сожрёшь…
     Тереза:     Надо её уложить.
     Лоран:     Ах, оставь, пожалуйста, ты ведь отлично убедилась, что она не сможет нас выдать… Эти болваны ушли, ни о чём не догадываясь. Ты думаешь, я счастливее её?.. А деньги её у нас, и нечего мне стесняться.
                (Тереза ставит воду в графине на стол.)
     Вода в графине тёплая. Меня тошнит от тёплой воды. Смени её.
     Тереза:     Я не достала льда.
     Лоран:     В таком случае я не буду пить.
     Тереза:     Вода превосходная.
     Лоран:     Она тёплая и воняет тиной. Как из реки.
     Тереза:     Из реки… (Плачет.)
     Лоран:     Чего ревёшь?
     Тереза:     Я плачу оттого… оттого… сам знаешь… Боже мой, боже мой, ведь ты убил его!
     Лоран:     Врёшь! Сознайся, что врёшь!.. Правда, я сбросил его в воду, но это ты меня подучила.
     Тереза:     Я? Я?
     Лоран:     Да, ты… Не прикидывайся дурочкой, не вынуждай меня силой заставить тебя сознаться. Мне надо, чтобы ты призналась в своём преступлении, чтобы взяла на себя долю ответственности. Это успокаивает меня и немного утешает.
     Тереза:     Но ведь не я же утопила Камилла.
     Лоран:     Ты, ты, именно ты!.. Притворяешься, будто очень удивлена и всё забыла? Так я тебе напомню.
                (Встаёт из-за стола, склоняясь к ней.)
     Помнишь, когда ты стояла на берегу, я шепнул тебе: «Я сброшу его в реку». Ты согласилась, ты вошла в лодку… И теперь скажешь, что не участвовала в убийстве?
     Тереза:     Неправда!.. Я тогда была как безумная, я сама не знала, что делаю, но у меня никогда в мыслях не было убивать его. Ты один совершил преступление.
     Лоран (принимается шагать взад и вперёд):     Ах, подлая, подлая! Она хочет свести меня с ума. Да ведь ты пришла ко мне однажды как проститутка, ведь ты одурманила меня ласками, с тем, чтобы я освободил тебя от мужа. Он был тебе не по вкусу, от него пахло больным ребёнком, - так говорила ты, когда я приходил к тебе сюда на свидания… Да разве три года тому назад я помышлял об этом? Разве я был тогда подлецом? Я жил спокойно, как порядочный человек, никому не причинял зла. Я и мухи бы не обидел.
     Тереза:     Это ты убил Камилла.
     Лоран (в исступлении):     Нет, ты. Говорю тебе – ты! Слушай, не доводи меня до крайности, это плохо кончится… Как, несчастная, ты не помнишь? Ты отдалась мне как уличная девка, здесь, в комнате твоего мужа; ты дала мне наслаждения, от которых у меня помутился рассудок. Признайся же, что всё это ты делала с расчетом, что ты ненавидела Камилла и ещё задолго до этого решила от него избавиться. Ты для того и взяла меня в любовники, чтобы натравить нас друг на друга и уничтожить его.
     Тереза:     Неправда!.. То, что ты говоришь, - чудовищно… Ты не имеешь права попрекать меня моей слабостью. Я тоже, как и ты, могу сказать, что до знакомства с тобой была честной женщиной, я тоже никому не причиняла вреда. А если я свела тебя с ума, так ты свёл меня с ума ещё больше. Не будем ссориться, Лоран… Сам понимаешь, я тоже могу упрекнуть тебя кое в чём.
     Лоран:     В чём это ты можешь меня упрекнуть?
     Тереза:     Да нет, так… Ты не спас меня от меня самой, ты воспользовался моей слабостью, тебе доставляло удовольствие коверкать мою жизнь… Всё это я тебе прощаю… Но, прошу тебя, не обвиняй меня в том, будто я убила Камилла. Оставь своё преступление при себе, не внушай мне этой ужасной мысли - с меня и так довольно.
                (Лоран замахивается на неё.)
     Бей меня, это лучше. Мне станет легче. (Подставляет лицо.)
     Лоран (садясь на стул возле неё):     Слушай, бессовестно отрицать, что ты не участвовала в преступлении. Ты отлично знаешь, что мы совершили его вместе, ты знаешь, что так же виновата, как и я. Зачем же ты хочешь переложить всю ответственность на меня, а себя считать непричастной? Если бы ты не была виновата, так не согласилась бы выйти за меня замуж. Вспомни два года, которые прошли после убийства Камилла. Хочешь убедиться? Я заявлю обо всём прокурору, и тогда увидишь, что нас осудят обоих одинаково.
     Тереза:     Люди-то, пожалуй, и осудят, но Камилл знает, что всё сделал ты. Он не мучает меня по ночам, как мучает тебя.
     Лоран:     Камилл меня ничуть не беспокоит, это тебе он представляется в кошмарах; я слышал, как ты кричишь.
     Тереза:     Не смей этого говорить. Я не кричала, я не хочу, чтобы призрак являлся мне. Я тебя понимаю, ты хочешь отвадить его от себя. Я невиновна, невиновна!
     Лоран (в сторону):     Как бы этим разговором не вызвать труп утопленника! (Уходит.)
     Тереза (становясь на колени перед госпожой Ракен):     Я мерзкая грешница, я не заслуживаю прощения. Я обманывала вас, я толкнула вашего сына на смерть. Вы ни за что не простите меня… Но если бы вы только знали, как я терзаюсь раскаяньем, если бы знали, как я страдаю, вы, быть может, сжалились бы надо мной… Нет, нет, я не достойна жалости! Мне хотелось бы умереть у ваших ног, под бременем стыда и скорби…
     Вы меня прощаете! Вы меня прощаете! (Целует её.)
     Какая вы добрая! Вижу, мои слёзы растрогали вас… В вашем взгляде светится жалость… Теперь я спасена… (Прячет лицо в складках её одежды.)
                (Входит Лоран, держа за шкирку кота.)
     Лоран (Франсуа):     Ну, говори же, говори наконец, чего тебе от меня надо! (Вышвыривает кота в окно.)
     (Терезе.) Нечего балаганить. Я вот не хнычу, не валяюсь в ногах… Ты делаешь это мне назло.
     Тереза:     Послушай, мы с тобой великие грешники, нам нужно покаяться, если мы хотим хоть немного успокоиться… Видишь, с тех пор как я плачу, я стала спокойнее. Плачь и ты. Скажем вместе, что наказание наше вполне справедливо, ибо мы совершили страшное преступление.
     Лоран:     Вот ещё! Болтай, что хочешь. Я знаю, что ты чертовски хитра и лицемерна. Плачь, если это тебя развлекает, но, прошу, не морочь мне голову нытьём…
     Тереза:     Какой ты злой! Ты не хочешь раскаяться. А между тем ты трус, ты убил Камилла предательски.
     Лоран:     Скажешь, я один виноват?
     Тереза:     Нет, этого я не говорю. Я тоже виновата, я виноватее тебя. Мне следовало спасти мужа из твоих рук. Да, я сознаю весь ужас своего проступка, но я стараюсь заслужить прощение и заслужу его, а твоя жизнь, Лоран, так навсегда и останется искалеченной… У тебя даже не хватает благородства избавить мою бедную тётю от диких сцен, которые ты закатываешь; ты ни разу не произнёс ни слова раскаяния. (Поправляет подушку госпожи Ракен и целует её.)
     Лоран:     Да оставь ты её! Неужели ты не видишь, что твои заботы, да и самый твой вид ей противны. Если бы она могла, она дала бы тебе пощёчину. Отделаемся от неё – тем лучше!.. Без неё наша жизнь, может быть, наладится.
     Тереза:     Он был добрый. Сколько нужно жестокости, чтобы обидеть такого превосходного человека, человека, у которого никогда не бывало дурной мысли.
     Лоран (ухмыляясь):     Что и говорить, он был добрый; ты хочешь сказать – дурак, не правда ли?.. Забыла разве? Ведь ты уверяла, что любое его слово выводит тебя из терпения, что стоит ему только открыть рот, и уже готова какая-нибудь глупость.
     Тереза:     Не насмехайся… Недостаёт только того, чтобы ты глумился над человеком, которого убил. Ты не знаешь женского сердца, Лоран. Камилл меня любил, и я его любила.
     Лоран:     Любила! Скажите на милость! Славно придумано! Вероятно, потому ты и взяла меня в любовники, что уж больно любила мужа… Помню, как однажды, лёжа у меня на груди, ты говорила, что тебя тошнит от одного прикосновения к его телу, что, когда ты касаешься его, тебе кажется, будто руки твои погружаются в какую-то глину… Уж я-то знаю, за что ты меня любила. Тебе требовалось нечто покрепче, чем объятия этого мозгляка.
     Тереза:     Я любила его как брата. Он был сыном моей благодетельницы, он, подобно всем слабым натурам, был деликатен, он был благороден и самоотвержен, у него было преданное, любящее сердце… А мы убили его! О, боже мой, боже!
                (Лоран вновь принимается ходить по комнате.)
     Да, так оно и есть, он был лучше тебя; я предпочла бы, чтобы он ещё жил, а ты лежал бы на его месте в могиле.
                (Лоран пожимает плечами.)
     Что ни говори, при жизни я его, может быть, и не любила, зато теперь помню и люблю… Его люблю, а тебя ненавижу, понимаешь? Ты – убийца…
     Лоран:     Замолчи!
     Тереза:     А он – он жертва, он честный человек, которого убил негодяй. Но не думай – я тебя не боюсь… Ты сам знаешь, что ты подлец, скотина, без сердца, без души. Как же я могу любить тебя, когда ты весь в крови Камилла?.. Камилл был бесконечно добр ко мне, и я убила бы тебя – слышишь? – если бы это вернуло Камилла к жизни и вернуло бы мне его любовь.
     Лоран:     Замолчи, гадина!
     Тереза:     Зачем мне молчать? Я говорю правду. Ценою твоей крови я получила бы прощение. Ах, как я оплакиваю его, как страдаю! Моя вина, что этот негодяй убил моего мужа… Я должна как-нибудь ночью пойти на его могилу и поцеловать землю, в которой он покоится. Это – моя последняя радость. (Лоран бросается на неё, валит на пол и прижимает коленом.)
     Вот, вот, бей меня, прикончи меня!... Камилл никогда не поднимал на меня руку, а ты… ты чудовище.

                Картина 14
     В лавке Ракенов. Лоран за конторкой. С улицы входит Тереза под хмельком, в кое-как застёгнутом платье.
     Лоран:     Мне нужно пять тысяч франков.
     Тереза:     Не дам. Предоставь тебе волю, так мы окажемся на соломе… Разве ты не знаешь, в каком мы положении. Нам грозит нищета.
     Лоран:     Возможно. Но мне всё равно, мне нужны деньги.
     Тереза:     Не дам, сказала: не дам. Ты бросил должность, торговля совсем не идёт, а на проценты с моего приданого нам не прожить. Мне каждый день приходится брать из основного капитала, чтобы кормить тебя и выдавать тебе сто франков в месяц, которые ты у меня выцарапал. Не получишь больше ни гроша, понял? И не проси.
     Лоран:     Не отказывай, не подумавши. Говорю тебе – мне нужны пять тысяч франков, и я их получу. Всё равно дашь.
     Тереза (прикладываясь к бутылке и ещё больше хмелея):     Понимаю, ты хочешь кончить тем же, с чего начал… Уже четыре года мы содержим тебя. Ты явился сюда только для того, чтобы здесь есть и пить, и с тех пор живёшь на наш счёт. Он, видите ли, лодырничает, он прекрасно устроился, живёт себе сложа руки, на моём попечении… Нет, не рассчитывай, не получишь ничего, ни гроша… Сказать тебе, кто ты такой? Ты… (Шепчет.)
     Лоран (пожимая плечами и смеясь):     Хорошим же словечкам ты учишься там, где теперь проводишь время.
     Тереза (резко вскидывая голову):     Во всяком случае, я не живу с убийцами.
     Лоран:     Послушай, деточка, не будем ссориться, из этого ничего хорошего не получится ни для тебя, ни для меня. Терпение моё лопается. Нам разумнее было бы прийти к соглашению, если мы хотим избежать беды… Я прошу у тебя пять тысяч франков потому, что они нужны мне для того, чтобы обеспечить нам спокойную жизнь. (Странно улыбаясь.) Итак, подумай хорошенько и дай мне окончательный ответ.
     Тереза:     Всё уже обдумано, я сказала: не получишь ни гроша.
     Лоран (вскакивая, холодно):     Я устал так жить и намерен рассказать об убийстве полицейскому комиссару нашего участка.
     Ты толкаешь меня на крайности, ты делаешь жизнь невыносимой. Я предпочитаю покончить со всем этим… Нас отдадут под суд и осудят. Вот и всё.
     Тереза:     Вздумал напугать меня? Я устала не меньше тебя. Я сама пойду к комиссару, если ты не пойдёшь. Что ж, я готова последовать за тобою на плаху, я ведь не трусиха, как ты… Ну, идём со мной к комиссару.
     Лоран:     Ладно, пойдём вместе.
     (Стоят у двери, не двигаясь, скованные растерянностью и страхом.)
     Тереза:     Впрочем, с моей стороны глупо отказывать тебе в деньгах. Рано или поздно ты всё равно их проешь. Лучше уж отдать их теперь же. (Садится за конторку и выписывает чек.)

                Картина 15
                В лавке. Гости расходятся.
     Оливье:     Ого, уже половина двенадцатого!
     Гриве:     Никогда ещё я не проводил время столь приятно! Ваши рассказы, уважаемый Мишо, почти так же увлекательны, как партии в домино.
     Сюзанна:     Ох, мы с мужем совсем забыли рассказать вам про важную новость! Мы ожидаем прибавления семейства. Но, Тереза, откуда этот синяк у тебя на лице? Ты опять споткнулась на лестнице и упала, как и на прошлой неделе?
     Тереза:     Упала и расшиблась, да, но не на лестнице. Уже заживает. Не бери в голову.
     Гриве:     У вас так уютно, что не хочется уходить.
     Мишо:     Достаточно сказать, что мне здесь никогда не хочется спать, а дома я обычно ложусь в девять.
     Оливье:     Дело в том, что тут пахнет честностью; поэтому-то здесь так и хорошо.
     Гриве (напыщенно):     Эта комнатка – «святилище мира».
     Сюзанна (завязывая ленты шляпки):     Завтра я приду в девять.
     Тереза:     Нет, приходите не раньше двенадцати. Утром меня не будет дома.
     (Гости прощаются и уходят. Лоран и Тереза возвращаются к госпоже Ракен. Лоран  ставит лампу на стол, и оба подсаживаются к столу.)
     Лоран:     Так что ж? Ложиться не будем?
     Тереза:     Ложимся, ложимся. (Встаёт и берёт графин.)
     Лоран:     Оставь! Я сам приготовлю воду… Займись тёткой.
     Господин Золя (выходя из тени):     В этот миг, под влиянием того странного чувства, которое предупреждает нас о надвигающейся опасности, супруги инстинктивным движением повернули головы. Они посмотрели друг на друга. Тереза увидела в руках Лорана пузырёк, а Лоран заметил нож, сверкнувший в складках её юбки. Так, безмолвные и холодные, они несколько мгновений взирали друг на друга, муж – стоя возле стола, жена – склонившись у буфета. Они всё поняли. Каждый из них замер, обнаружив у сообщника свою же собственную мысль. Читая по растерянному лицу другого свои тайные намерения, они почувствовали взаимную жалость и отвращение.
     (Подходя к госпоже Ракен.) Госпожа Ракен, понимавшая, что развязка близка, наблюдала за ними пристальным, острым взглядом.
     И вдруг Тереза и Лоран разразились рыданиями. Сильнейший припадок подорвал их силы и бросил, слабых, как дети, в объятия друг друга. Им казалось, будто нечто ласковое и умильное пробуждается у них в груди. Они плакали молча, думая о грязной жизни, которую они вели и которая ждёт их в будущем, если у них достанет подлости и трусости, чтобы жить. Вспоминая прошлое, они почувствовали такую усталость и такое отвращение к самим себе, что им страстно захотелось покоя, небытия. При виде ножа и стакана с отравой они обменялись последним благодарным взглядом. Тереза взяла стакан, выпила половину и протянула Лорану; тот осушил его до дна. Это произошло мгновенно. Сражённые, они рухнули друг на друга, обретя утешение в смерти. Губы молодой женщины коснулись шеи мужа – того места, где остался шрам от зубов Камилла.
     (С каждым словом отступая всё дальше и дальше в тень, так что последние слова звучат под гаснущий свет.) Почти двенадцать часов, вплоть до полудня, госпожа Ракен, неподвижная и немая, смотрела на них, уничтожая их своим тяжёлым взглядом, и никак не могла насытиться этим зрелищем.
                (Занавес.)