Глава одиннадцатая. Градус напряжения

Книга пятая Сопротивление.
Глава одиннадцатая.Градус напряжения.

 Если честно сказать, то желание восстановиться в компартии у Сергея было давно. Ещё как только коммунистам. во главе с Геннадием Андреевичем Зюгановым удалось опротестовать в судах и доказать незаконность её запрещения Указом Бориса Ельцина. 
 Когда ему удалось добиться в судах легализации её существования. Это решение было продиктовано ему не только грызущей совестью, и даже не в пику и назло тому явлению, когда в начале лихих девяностых партийно-хозяйственная и творческая фрондирующая верхушка бюрократии, так называемая, элита, боссы-функционеры всех уровней, побросали партбилеты и в большинстве своём стройными рядами да колоннами перешли-шагнули в буржуазные партии, а потому, что он не видел иной силы остановить дальнейшего распада страны.
 В одночасье все те бюрократы-функционеры, кто учил раньше со всех трибун жить простой народ по-ленински и по-коммунистически, поменяли вдруг свою партийную сущность и нравственную ориентацию на совершенно чуждую и противоположную позицию и образ жизни на основе буржуазной морали.
 Это было особенно видно сейчас и не только на примере жизни Крутого Яра и комбината. Тайно и явно, публично и втихаря бывшие правоверные коммунисты отрекались от своих взглядов и звания коммуниста или комсомольца. Советский образ мысли высмеивался на страницах бывших коммунистических и комсомольско-молодёжных газет. Это было позорное бегство коммунистов-приспособленцев из рядов партии в трудный её момент. На это было горько и тяжело смотреть.
 Только "Правда" и "Советская Россия" оставались на прежних позициях. И это всё вызвало в Сергее чувство гадливости, брезгливости и отвращения, презрения и негодования. Потому в нём не было даже тени и сомнения в правильности своего шага.
 Но вот такого решительного шага он не сразу осмеливался сделать, будучи редактором газеты крупного металлургического комбината. Опасаясь потерять не только работу, но и возможность как-то влиять на жизнь предприятия и Крутого Яра, рассказывая о происходящих внутри коллектива и жизнедеятельности комбината и посёлка, насколько это было ему доступно.
 Этот шаг, конечно, во многом ещё более мог бы осложнил его дальнейшую жизнь, его материальное существование, как и Егора с Натальей, о которых он тоже думал. Да и на Вере тоже мог отразиться. Так что, восстановиться в КПРФ и оставаться редактором Сергею было бы, весьма и весьма, проблематично.
 Компартия, ещё до Ельцинского Указа 1400, была на предприятиях и в учреждениях не очень прочна, потеряв свою руководящую и направляющую роль и силу по Конституции она таяла просто на глазах, становясь гонимым изгоем, подвергалась повсеместному охаиванию и остракизму. Так было и на Крутояровском металлургическом комбинате.
 Руководство предприятием уже и тогда переставало, хотя и не явно, считаться с мнением парторганизации. Былой авторитет которой явно упал. Последний секретарь парткома Котин был просто номинальной фигурой и его никто всерьёз не воспринимал. Его с жалостью многие называли "Корчагиным" за его пламенные речи на рабочих собраниях в цехах. Все понимали, что власть теперь не у компартии.
 Сергею его тоже было жалко и он искренне сочувствовал ему, предчувствую запрет партии и потерю ею поддержки со стороны рабочих, заражённых потребительской обывательской, мещанской психологией.
 Но не всё было так печально. Это Сергей чувствовал по своей газете. Были люди искренне преданные партии и твёрдых коммунистических убеждений. Удалось отстоять имя Калинина в названиях предприятия и газеты.
 Но только они не были организованы в единый кулак и не имели опыта борьбы в изменившихся условиях. Они продолжали верить начальству, считая его своим, заботящимся о предприятии и его работниках. И оно умело поддерживало эту иллюзию. Стараясь обеспечить продуктами питания и первой необходимости, используя бартерные сделки, даже в ущерб самому предприятию.
 Руководство комбината, лично и непосредственно, в том числе, и через газету, пыталось нарастающие противоречия-противостояния в коллективе как-то сгладить, сплотить коллектив, предотвратить его раскол.
  Однако противоречия явно всё нарастали и нарастали, проявляясь они остро между людьми на различных митингах и пикетах. И не только по месту жительства, вражда чувствовалось непосредственно и в трудовых коллективах. Противостояние стало выливаться на страницы многотиражной газеты комбината, несмотря на запрет начальства предприятия и существования партий на предприятиях, в организациях и учреждениях.
 Требования демократов о всеобщей гласности и открытости ещё не потеряли силу. Работать Сергею становилось всё сложнее и сложнее. Началось деление в цехах на «красных» и «белых»,"серо-бур-малиновых". Вроде бы, и в шутку, не всерьёз, но потом всё более и более явно и открыто. И от того ещё более напряжённо становилось работать.
 Это неприятие друг друга постепенно начало набирать обороты, всё нарастать и нарастать, особенно, в периоды предвыборных кампаний и предвыборной агитации.
 Хотя Сергей старался избегать таких публикаций, смягчая и правя их из по мере возможностей, убирать со страниц газеты всю эту нарастающую вакханалию и вражду, откровенную злобу и ненависть, неприязнь людей друг к другу, выражающиеся вначале под видом различных дискуссий и свободы мнений.
 Но всё же критикуя недостатки в работе предприятия, Сергею этого не всегда удавалось преодолевать. Водоразделом стала, как было уже выше сказано, навязанная демократами дискуссия об отмене в названии комбината имени Михаила Ивановича Калинина– Председателя Президиума Верховного Совета СССР,член Политбюро ЦК ВКП(б).
 И вот тогда-то сразу же стало видно кто «за», а кто и «против», кто теперь за «белых», а кто и против них. Людей, оставшиеся верными партийно-советским принципам, советскому образу жизни, оставалось всё меньше и меньше. Но зато росло большинство людей равнодушных ко всему и оболваненных буржуазной потребительской агитацией.
 Это прослеживалось не только на страницах газеты, но и при обсуждении различных производственно-общественных вопросов, как в управлении комбината, так и на рабочих-профсоюзных собраниях в цехах.
  Запрет компартии способствовал этому разладу и росту большего числа равнодушных людей. Люди теряли ориентир в жизни, кроме выживания и интересов своей семьи. Вот тогда-то и начался полный сумбур в головах и делах людей, их растерянность в жизни.
 И это был прямой результат "перестройки", всех горбачёво-ельцинских псевдореформ. Одним словом, контрреволюции. 
 Неразбериха царила не только в среде беспартийных, но и затуманила мозги людей, считающих себя коммунистов. В том числе, царила сумятица в среде высшего звена руководителей-организаторов производства.
 Большая часть высокопоставленных работников, а значит и высокооплачиваемая, предпочитала отмалчиваться, выжидать: что же в стране ещё произойдёт дальше? В самой, что будет в Москве?! Какие будут теперь из Центра директивы-указания? 
 Многие рабочие в цехах начали в отчаянии терять веру в коммунистическую партию, не понимая, что происходит в стране и на комбинате.
  Особенно это наглядно проявилось в самом ведущем и основным коллективе предприятия – в доменном цехе. Иные бывшие рядовые коммунисты не только не понимали, что происходит вокруг них, но и вообще остерегались высказывать своё мнение, опасаясь в будущем оказаться за воротами предприятия.
  Сказывалась, естественно, и генетическая память о прошлых репрессиях в истории страны. Случалось, что порой люди, даже между собой, начинали говорить в пол-голоса. Почти шёпотом. И не только о происходящих у них на комбинате, но и обо всём происходящем в стране.
  Все чувствовали и понимали, что грядёт какой-то всеобщий бардак и смута. И потому предпочитали молчать и особенно не высовываться. Газета же старалась правдиво отражать всё это время, жизнь предприятия, даже в это неясное смутное время.
 Несмотря на весь треск СМИ о демократии и свободе слова, о беспредельной гласности и безнаказанности, газета "Калининец" контролировалась уже не только руководством комбината, а набирающей силу демократическим движением не только в стране, но и в Крутом Яру, Яковом Константиновичем Строговым. При помощи жалоб и писем руководству комбината и даже в прокуратуру.
 Так однажды, под вечер, в редакцию подполье к Сергею с Егором и Лифляндской заявился человек, среднего роста и прилично одетый, и представился районным прокурором Николаем Боткиным. Сергей назвал себя и своих сотрудников. Спросил:
 - Чем обязаны?
 - Да вот прослышал о вашей газете. Я недавно работаю в моей должности, а газета у нас в районе одна. Решил поближе познакомиться, может быть, придётся что-то опубликовать по нашей теме. Не окажите?
 - Как можно отказать прокурору?- слегка улыбнулся Сергей,- всегда пожалуйста.
 - Да, вижу небогато вы живёте. Можно посмотреть подшивку ваших газет за последнее время?
 - Пожалуйста, садитесь вот за этот стол. Вот на нём и лежит подшивка. Наталья тщательно их все подшивает.
 Неожиданный гость внимательно её пролистал:
 - Хорошая газета, интересная и многогранная. Вы и платные объявления даёте?
 - Даём, но это копейки. Все стараются публиковать в "Тульской панораме". Доход мизерный.
 - Понимаю. Ну, успеха вам. Теперь имею представление о редакции и газете. Успеха вам.
 И он покинул их подполье, боясь испачкаться. Сергей проводил его до двери и вернулся. Егор с Лифляндской вопросительно смотрели на него. Сергей лишь пожал плечами:
 -Продолжаем работать.
 А сам подумал, что это неспроста. Сергей понимал, что не имеет право искажать действительность, продолжал правдиво рассказывать обо всех общественно-значимых мероприятиях в посёлке, о происходящем на собраниях и митингах, в культурно-массовых мероприятиях, а не только лишь о производственной жизни коллектива.
 Он понимал, что на его глазах вершится история, потому с документальной точностью воспроизводил всё, что видел и слышал. Немногие, правда, очень даже и немногие отважились выступать на страницах газеты комбината с тем, что их волнует, боялись люди высказывать то, что они думают, что лежит у них на душе. 
 Однако же многие, очень даже многие, жаждали правды, а её-то катастрофически не хватало. В связи агитационными газетами-однодневками, туманящими мозги.
 Многие центральные и областные газеты просто-напросто перестали существовать или же приобрели слишком явную жёлтизну, публикуя скандально-криминальные истории или же эротический, почти, что порнографический оттенок, доказывая, то ли американскому, то ли русскому журналисту Познеру, что в СССР был, да и сейчас в России есть такой же безудержный секс и эротика.
 Цензура за работой за газеты комбината, отнюдь, не ослабла, а ужесточилась. И не только со стороны заводского руководства, но и, как понял Сергей, со стороны прокуратуры, оперативно реагирующей на доносы новоявленных "демократов".
 Почувствовавших азарт гонений и возможность дозволено изгаляться над коммунистами. Причём, цензура была не столь прямой и непосредственной, но, тем не менее, она стала она более жёсткой.
 Напрямую осуществлялась она лишь в кабинете директора. На демократические высказывания и взгляды в газете комбината руководство закрывало глаза, опасаясь реагировать и предпочитая не замечать их, а вот малейшая симпатия к коммунистам вызывала у них боязливую агрессию по отношению к газете и её редактора.
 И это их жёсткая опека не проходила для него бесследно. Она  сказывалось на его здоровье. Хотя справедливости ради нужно сказать, что и сам Сергей старался избегать слишком явных и резких материалов в ту или иную сторону.
 Коммунистам теперь стало не совсем безопасно высказываться не только на комбинате, но и вне его. А у демократов с каждым днём росли амбиции, агрессия, обреталась смелость и уверенность в своей безопасности и безнаказанности.
  Они почувствовали, что в бывшем партийном и нынешнем хозяйственном руководстве комбината есть какое-то замешательство. Есть явная слабина. Всё это им и придавало силы при проведении своих мероприятий на территории посёлка, а также при использовании газеты для освещения их общественной работы.
 Иначе они писали жалобы во все инстанции, в том числе, и в адрес руководства комбината, мотивируя, что они тоже члены коллектива комбината и имеют в его газете право рассказывать об этих мероприятиях.
  В том числе, участие в культурно-массовых и спортивных мероприятий, проводимых под эгидой их партий. Когда парткомы и комитеты комсомола были запрещены на предприятиях, то стало явно видно, что профсоюзная организация комбината не имеет никакой силы и власти.
 Ельцинский запрет политических партий на предприятиях и в учреждениях, а потом и полный запрет самой КПСС, подействовал на рядовых коммунистов удручающе. Вверг их в пессимизм. Для них, привыкших жить и трудиться в при народной власти, в тепличных условиях и не привыкших быть в условиях необходимости вести борьбу за выживание, этот запрет стал чрезвычайным обстоятельством.