Глава двенадцатая. Градус напряжения

Книга пятая Сопротивление.
Глава двенадцатая.Градус напряжения.

 Если честно сказать, то желание восстановиться в компартии у Сергея возникло уже давно. Ещё до того, как коммунистам, во главе с Геннадием Андреевичем Зюгановым, удалось опротестовать в судах и доказать незаконность её запрещения Указом Бориса Ельцина. 
 Когда же это им удалось, то есть, окончательно добиться её полной легализации, то его решение стало окончательным. Но и без того, он всё равно бы вступил в неё, будь она даже нелегальной. Но не смотря на это желание и решение Сергей всё ещё медлил, занятый работой в редакции и непростыми своими семейными проблемами. 
 И не только своими. Благополучие их большой семьи тоже постоянно находилось под вопросом. И зависело от того: насколько прочно будет в дальнейшем положение комбината в столь зыбкое время. А материальное положение Аркадия зависело от колледжа искусств. Никто из них не был гарантирован от участи безработного.
 Но решение вступить в КПРФ у Сергея, несмотря на это, было незыблемо и окончательно. Ибо было продиктовано оно ему самой жизнью. Грызущей его совестью. Поступить иначе он не мог.
 Прежде всего, в пику и назло тому массовому явлению в партии, которое он наблюдал уже в конце восьмидесятых годов. Когда партийно-хозяйственная и творческая номенклатура, фрондирующая верхушка творческой интеллигенции и партийной бюрократии, так называемая элита, боссы-функционеры всех уровней, уже тогда были готовы, а в начале лихих девяностых это доказали и открыто побросать свои партбилеты, вступив в различные буржуазные партии, которых стало несть числа и под различными названиями.
 Это гнусное предательство ему было тяжело видеть и осознавать. В одночасье все те бюрократы-функционеры, кто учил его раньше с самых высоких трибун, да и весь советский народ, жить и трудиться по-ленински, по-коммунистически его обманули и передали.
 В большинстве своём, боссы-функционеры все вдруг перекрасились, поменяли свою партийную сущность и нравственную ориентацию на совершенно чуждые Сергею и противоположные ему позиции. То есть, на буржуазный образ жизни и потребительскую идеологию. приняв мораль бессовестной наживы и эксплуатации человека человеком. На перестройку всей жизни в стране.
 С удивлением Сергей смотрел сейчас на то, как они, боссы-функционеры, в большинстве своём стройными рядами и колоннами вступали в буржуазные партии и опять же на высокие посты и должности.
 Это было особенно видно сейчас, в начале девяностых, не только на примере жизни Крутого Яра и комбината, но и всей страны. Тайно и явно, публично и втихаря бывшие правоверные коммунисты начали отрекаться от своих взглядов и звания коммуниста или комсомольца. И это началось ещё в восьмидесятых. Они отрекаться от прежних своих политических воззрений, взглядов, а тут уж они явно спешили занять престижные места в новой бюрократической государственной и политической номенклатуре.
 Советский образ жизни, который они проповедовали, они ныне сами же и высмеивали. Открыто и бессовестно на страницах бывших коммунистических и комсомольско-молодёжных газет. Это было позорное бегство коммунистов-приспособленцев из рядов партии в трудный её момент. И это было омерзительно.
 Именно, на это было Сергею сейчас горько и тяжело смотреть. Только лишь две газеты "Правда" и "Советская Россия" оставались на прежних коммунистических позициях. Да вот ещё газета "День", выпускаемая честным писателем Александром Прохановым.
 Это единственное, что вызвало в Сергее сегодня какое-то чувство гордости за советских людей, уважение к ним, это деятельность журналистов, участвующих в работе этих изданий.
 Работа же журналистов продажных изданий, либерально-демократического толка, рождало в нём чувство безграничной гадливости, брезгливости и отвращения к их работе, презрение и негодование, не только к перевёртышам-чинушам, бывшим коммунистам, но к ним тоже.
 После чтения лживой и бесстыдной жёлтой прессы ему хотелось вымыть руки. И он старался чтобы она не попадала ему на глаза. Но её к нему кто-то настойчиво бросал в почтовый ящик во время бесконечных выборов и перевыборов.
 Вот потому в нём не было сейчас даже и тени сомнения в правильности своего решения и ответственного шага, ибо он не видел иной силы, кроме КПРФ и марксистской ленинской идеологии, способной остановить дальнейший распад страны.
 Но вот такого решительного своего шага он не сразу и осмеливался сделать, будучи редактором газеты крупного металлургического комбината. Опасаясь потерять не только работу, но и возможность как-то повлиять на жизнь предприятия и самого Крутого Яра, рассказывая людям правду о происходящих внутри коллектива событиях и о жизнедеятельности самого комбината.
 А также и всему посёлку. Насколько это было ему доступно и хватало сил. Этот шаг, конечно же, во многом мог бы ещё сильнее осложнить его дальнейшую жизнь, его материальное существование, как и Егора с Натальей, о которых он тоже думал. Да и на Вере тоже могло это больно отразиться.
 Так что, восстановиться в КПРФ и оставаться редактором Сергею было бы, весьма и весьма, проблематично. Кроме того, компартия тогда ещё, до Ельцинского Указа 1400, была на предприятиях и в учреждениях Крутого Яра не очень и прочна. Газета Сергея всё более оказывалась в подчинении администрации комбината и профкома, а также Совета трудового коллектива предприятия и всё более набиравших силу демократов. во главе с Яковом Константиновичем Строговым.
 Потеряв свою руководящую и направляющую роль, по новой либерально-демократической Ельцинской Конституции, в стране, на предприятиях и в учреждениях, она таяла сама по себе в цехах просто на глазах, становясь гонимым изгоем, подвергалась повсеместному охаиванию и остракизму.
 Так было не только на одном Крутояровском металлургическом комбинате. Руководство предприятия уже и тогда переставало, хотя и не явно, считаться с мнением парткома и всей парторганизации предприятия. Хотя оно было всё с партийными билетами в карманах.
 Но теперь большие начальники-хозяйственники стали потихоньку чувствовать себя полными хозяевами на комбинате. Вне строгого пригляда коммунистической партии и партийной ответственности. Сразу сказалась идеологическая их хлипкость и непрочность. Былой авторитет партии и сила партийного воздействия явно упали.   
 Последний секретарь парткома Котин был просто номинальной фигурой и его никто всерьёз не воспринимал. С жалостью называли его многие "Павкой Корчагиным", за его пламенные речи на рабочих собраниях в цехах, призывающие к самоотверженному труду и к продолжению перестройки, направленной на создание социализма "с человеческим лицом". 
 Но как? Все понимали, что власть теперь на предприятии не у коммунистов, а у руководителей комбината. Они становились полными его хозяевами. От их способностей и энергии зависело умение удержать комбинат на плаву и не дать ему обанкротиться.
 Сергею, глядя на это, было очень жаль секретаря парткома Котина. Он искренне сочувствовал ему, предчувствуя теперь полный запрет партии на предприятиях и потерю ею поддержки со стороны рабочих, заражённых потребительской обывательской, мещанской психологией.
 Рабочий класс переставал существовать, как класс. Так как исчезало его классовое политическое сознание. Оно замещалось ныне мещанской потребительской идеологией. 
 Сказалась многолетняя пропаганда, ещё в СССР, о построении в стране бесклассового социалистического общества. Но это было не так. Это стало особенно видно в девяностые годы.
 Классовая борьба должна обязательно продолжатся и рабочий класс воспрянуть. Стать господствующим классом. В это Сергей верил интуитивно и с большим желанием. Но только это случится не сейчас, а в будущем. А пока для него наступают тяжёлые времена. Однако, не всё было печально и сейчас, как это могло казаться.
 Это Сергей чувствовал по своей газете. Были люди и на комбинате искренне преданные партии, твёрдых коммунистических взглядов и убеждений. Благодаря им удалось отстоять имя Калинина в названии предприятия и газеты. И это рождало надежду.
 Но только они сегодня были не организованы в единый кулак, не имели вообще никакого опыта борьбы в изменившихся условиях. При капитализме. Они продолжали верить начальству, считая его своим, заботящимся о них, предприятии и его работниках. И оно, руководство, умело поддерживало их иллюзию. 
 Старались обеспечить своих работников продуктами питания и товарами первой необходимости, используя бартерные сделки, даже в ущерб самому предприятию.
 Руководство комбината, лично и непосредственно, в том числе, и через газету "Калининец", пыталось снизить нарастающие противоречия и противостояния в коллективе. Не допускать, как-то их сгладить, не доводить людей до точки кипения, сплотить коллектив, предотвратить его раскол.
 Однако, противоречия всё нарастали и вызревали. Проявляясь они более остро теперь между людьми на различных митингах и пикетах в Крутом Яру. И не только по месту жительства они вызревали, вражда чувствовалось непосредственно и в трудовых коллективах предприятий посёлка.
 Противостояние и политические страсти стали выливаться на страницы многотиражной газеты. Требования демократов о всеобщей гласности и открытости ещё не потеряли силу. Работать Сергею становилось всё сложнее и сложнее.
 Началось деление в цехах на «красных» и «белых», "серо-бур-малиновых". Вроде бы и в шутку, не всерьёз, но потом всё более и более явно и открыто.
 И от того ещё более напряжённо становилось работать в газете. Это неприятие друг друга постепенно начало набирать обороты, всё нарастать и нарастать, особенно, в периоды предвыборных кампаний и предвыборной агитации.
 Хотя Сергей и старался избегать острых публикаций, смягчая и правя заметки и статьи по мере возможностей, убирать со страниц газеты всю эту нарастающую вакханалию и вражду.
 Удаляя откровенную злобу и ненависть, неприязнь людей друг к другу, выражающиеся вначале под видом различных дискуссий и свободы мнений. Но всё же, критикуя недостатки в работе предприятия, Сергею не всегда это удавалось преодолевать.
 Водоразделом стала, как это было выше уже сказано, навязанная местными демократами дискуссия об отмене в названии комбината и газеты имени Михаила Ивановича Калинина.
 И вот тогда-то сразу же и стало ясно кто «за», а кто и «против», кто теперь за «белых», а кто и против них. Людей, оставшиеся верными партийно-советским принципам, советскому образу жизни, оставалось всё меньше и меньше.
 Но зато росло большинство людей равнодушных, оболваненных буржуазной потребительской агитацией.
 Это прослеживалось не только на страницах газеты, но и при обсуждении различных производственно-общественных вопросов, как в самом Управлении комбината, так и на рабочих-профсоюзных собраниях в цехах.
 Запрет компартии способствовал этому разладу и росту большего числа равнодушных людей. Люди теперь вообще теряли ориентир в жизни, кроме личного выживания и интересов своей семьи. Вот тогда и начался полный сумбур в головах и в делах людей, их полная растерянность в жизни.
 И это был прямой результат "перестройки", всех проводимых горбачёвско-ельцинских псевдореформ. Одним словом, скрытой свершённой контрреволюции. 
 Неразбериха царила в головах не только в среде беспартийных, но и она затуманила мозги людей, считающих себя коммунистов. В том числе, она царила и в среде высшего звена руководителей-организаторов производства.
 Большая часть высокопоставленных работников, а значит, и высокооплачиваемая, предпочитала отмалчиваться, выжидать: что же в стране ещё произойдёт дальше? В самой, что будет в Москве?! Какие будут теперь им из Центра директивы-указания? 
 Многие рабочие в цехах начали в отчаянии терять веру в коммунистическую партию, не понимая, что происходит в стране и на комбинате.
 Особенно, это наглядно проявилось в самом ведущем и основным коллективе предприятия –  доменном цехе. Иные бывшие рядовые коммунисты не только не понимали, что происходит вокруг них, но и вообще остерегались высказывать своё мнение, опасаясь в будущем оказаться за воротами предприятия.
 Сказывалась, естественно, и генетическая память о прошлых репрессиях в истории страны. Случалось, что порой люди, даже между собой, начинали говорить в пол-голоса. Почти шёпотом. И не только о происходящих у них на комбинате, но и обо всём происходящем в стране.
 Все чувствовали и понимали, что грядёт какой-то всеобщий бардак и смута. И потому предпочитали молчать и, особенно, не высовываться. Газета комбината старалась всё также правдиво отражать всё это лихое время, жизнь предприятия, даже в это неясную и опасную смуту.
 Несмотря на весь треск СМИ о демократии и свободе слова, о беспредельной гласности и безнаказанности, газета "Калининец" контролировалась уже не только руководством комбината, а и набирающей силу демократическим движением в Крутом Яру, точнее, Яковом Константиновичем Строговым.
 При помощи жалоб и писем руководству комбината и даже в прокуратуру. Так однажды под вечер, в редакцию-подполье будущего музея, к Сергею, с Егором и Лифляндской, наведался незнакомый им человек среднего роста и прилично одетый, представился районным прокурором Николаем Игоревичем Боткиным.
 Сергей назвал себя и своих сотрудников. Спросил:
 - Чем обязаны?
 - Да вот прослышал о вашей газете. Я недавно работаю в моей должности, а газета у нас в районе одна. Решил поближе познакомиться, может быть, придётся что-то опубликовать по нашей теме. Не окажите?
 - Как можно отказать прокурору?- слегка улыбнулся Сергей,- всегда пожалуйста.
 - Да, вижу небогато вы живёте. Можно посмотреть подшивку ваших газет за последнее время?
 - Пожалуйста, садитесь вот за тот стол. На нём и лежит свежая подшивка газеты. Наталья Николаевна всегда тщательно их подшивает.
 Неожиданный гость внимательно её пролистал:
 - Хорошая газета, интересная и многогранная. Вы и платные объявления даёте?
 - Даём, но это копейки. Все стараются публиковать в "Тульской панораме". Доход у нас  мизерный.
 - Понимаю. Ну, успеха вам. Теперь имею представление о редакции и газете. Успеха вам.
 И он покинул их подполье, боясь испачкаться. Сергей проводил его до двери и вернулся. Егор с Лифляндской вопросительно смотрели на него. Сергей лишь только пожал плечами:
 - Продолжаем работать.
 А сам подумал о том, что это всё неспроста. Кто-то, видно, стуканул. Иначе зачем прокурору лезть в их подполье? Тем более. многотиражной газеты металлургического предприятия.
 Сергей понимал, что он не имеет право искажать действительность, продолжал правдиво рассказывать обо всех общественно-значимых мероприятиях в посёлке, о происходящем на собраниях и митингах, в культурно-массовых мероприятиях, а не только лишь одной  производственной жизни коллектива.
 Он понимал, что на его глазах вершится история, потому с документальной точностью воспроизводил всё, что видел и слышал. Немногие, правда, очень даже и немногие, отважились выступать на страницах газеты комбината с тем, что их волнует, боялись люди высказывать то, что они думают, что лежит у них на душе. 
 Однако же, многие, очень даже многие, жаждали правды, а её-то катастрофически не хватало. В связи агитационными газетами-однодневками, туманящими мозги.
 Многие центральные и областные газеты перестали, просто-напросто, существовать или же приобрели слишком явную жёлтизну, публикуя скандально-криминальные истории или же эротические, почти, что порнографические оттенки, доказывая, то ли американскому, то ли русскому журналисту Познеру, что в СССР был, да и сейчас в России есть такой же безудержный секс и эротика, как и на Западе.
 Цензура за работой газеты комбината, отнюдь, не ослабла. Она ужесточилась. И не только со стороны заводского руководства, но и, как понял Сергей, со стороны прокуратуры, оперативно реагирующей на доносы новоявленных "демократов".
 Почувствовавших азарт гонений и возможность дозволено изгаляться над коммунистами. Причём, цензура была не столько прямой и непосредственной, но, тем не менее, она стала  более жёсткой и многогранной. В том числе, с помощью прокуратуры и угрозой оказаться ответчиком в суде.
 Напрямую осуществлялась цензура лишь в кабинете директора. Пост-факт и с наказанием. На демократические высказывания и взгляды в газете комбината руководство закрывало глаза, опасаясь реагировать и предпочитая не замечать их, а вот малейшая симпатия к коммунистам вызывала у них боязливую агрессию по отношению к газете и её редактора.
 И это их жёсткая опека не проходила для Сергея бесследно. Она  сказывалось на его здоровье. Хотя справедливости ради нужно сказать, что и сам Сергей старался избегать слишком явных и резких материалов в ту или иную сторону.
 Коммунистам теперь стало не совсем безопасно высказываться не только на комбинате, но и вне его. А у демократов, с каждым днём росли, амбиции, агрессия, обреталась смелость и уверенность в своей безопасности и безнаказанности.
 Они почувствовали, что в бывшем партийном и нынешнем хозяйственном руководстве комбината есть какое-то замешательство. Есть явная слабина. Всё это им и придавало силы при проведении своих мероприятий на территории посёлка, а также при использовании газеты для освещения их общественной работы.
 Иначе они писали жалобы во все инстанции, в том числе, и в адрес руководства самого комбината, мотивируя свою жалобу тем, что они тоже являются членами коллектива комбината и имеют в его газете право рассказывать об этих своих мероприятиях.
 В том числе, участие в культурно-массовых и спортивных мероприятий, проводимых под эгидой их партий, они стремились подчеркнуть свою принадлежность.
 Когда парткомы и комитеты комсомола были запрещены на предприятиях, то стало явно видно, что профсоюзная организация комбината не имеет никакой силы и власти, как парткомы.
 Ельцинский запрет политических партий на предприятиях и в учреждениях, а потом и полный запрет самой КПСС и КПРФ, подействовал на рядовых коммунистов удручающе. Вверг их в пессимизм. Для них, привыкших жить и трудиться в при народной власти, в тепличных условиях и не привыкших в условиях капитализма к необходимости вести борьбу за своё  выживание, этот запрет явился чрезвычайным обстоятельством, как обвал в горах.
 Просто шоковым. Тем более, что верховное руководство партии их полностью предало, возглавив этот поход против них самих и социализма, за превращение социалистической экономики СССР в капиталистическую рыночную. Взяв курс на воссоздание класса буржуазии, под видом улучшения социализма.
 Вскоре слово «коммунист» уже де-факто подверглось настоящему остракизму. Люди стали побаиваться произносить это слово, чтобы не оказаться, как бы тоже такими изгоями в своём родном коллективе.
 Они стали побаиваться друг друга. Очень даже это наглядно показано в художественном фильме «Принцесса на бобах». Здесь, правда, есть некий привкус издевательства, но тем не менее там всё показано правильно.
 А. Бочаров
2025.