Вавака

ВАВАКА
Изначально нас было пятеро. Шестым оказался Николай, который пришел к нам за двенадцать  верст пёхом по тайге, чтобы сообщить о переброске группы. Мы впятером работали в геологоразведке на территории Северо-восточного заповедника. Переброситься же нам было нужно (как явствовало из рассказов Николая и принесенной им инфограммы, подписанной начальником экспедиции) на кордон Бурун, близ реки Ялы. Рация у нас давно сломалась, но мы ничуть не тужили. Сроки вылета были обговорены и всем известны, так что мы ждали обратный вертолет ровно через неделю. Продукты были. Да и ружьецом промышляли – то рябчиков, то беляков. А тут еще и в притоке Ялы обнаружили местечко, где всегда стоял  жирный голец. Да, забыл сказать, что всё это происходило поздней осенью. Когда уже подмораживать стало, а ночами образовывался то обильный иней, то выпадал легкий снежок.
Выяснилось, что на кордоне Бурун ждут нас еще вчера, там находился знакомый геолог, с которым мы должны были продолжить изыскания уже в верховьях Ялы. Туда же было заранее переброшено новое снаряжение и провиант. Так что нам предстояло протопать налегке. Примерно пять с половиной километров. По глухой тайге. Ночью. Что такое пять километров для таежника? Хоть и с половиной (это мы по карте прикинули). Это – раз плюнуть. Да еще и налегке! Точку эту, где мы сейчас все оборудовали и жили припеваючи (называлась она на той же карте Кордон №3), приказано было «заморозить». То есть просто закрыть честь по чести, и не париться, так как к весне её вновь должны были открывать, расконсервировать – и продолжать тут работы, но уже в восточном направлении, вдоль упомянутого притока Ялы.
Как положено, мы запаслись самым необходимым для перехода, попихали наспех в брезентовые «сидоры» личные вещи, остальное всё закрыли в металлические ящики внутри избушки-зимовки (вдруг медведь, или, того хуже, росомаха вломятся), и, как говорится, попив чайку и перекрестясь на дорожку, тронулись в путь. Теперь нас стало шестеро…
Вышли уже к вечеру. И прошли больше километра примерно от зимовой избушки, когда упали сумерки – и тут оказалось, что забыли фонарь.
- Ерунда!, - сказал Егорыч. - Тут идти-то всего ничего. Что мы, по тайге без фонаря не хаживали?
И все согласились. Тем более, что шли мы старой просекой, по которой, по-видимому, весной текли мощные ручьи в Ялу, и потому почти весь путь оказался песчаным. Из-за наносов. А песчаные тропинки и выбитые до лёссовых пород лесовозные дороги в тайге ночами прекрасно видны: они светлые, никаких фонарей не требуется. Да еще и Луна вылезала уже над лесом.
………
Давно это было. Всё, что я здесь расскажу, многим покажется страшной сказкой. Однако всё это было, но верить в это, или, напротив, не верить – дело ваше. Те давние времена подернулись плотной завесой из дыма костров, мраком несусветным, глухими чащобами с лишайниками и мхами, снегопадами и ветрами. Никто в живых не помнит о тех временах. И только кое-где остались почти стертые воспоминания старожилов, да сохранившиеся чудом записи рассказов очевидцев.
В летописях древнего времени мы не найдем упоминания о встречах с Вавакой. И вот почему: к тому моменту, как наши люди научились писать и даже сообразили, что течение времени с его событиями нужно отображать на каких-то носителях – бересте ли, камнях, пергаменте, почти повсеместно Вавака исчез. Не стало его. Просто прошло его время. Как всякому сущему приходит на нашей земле конец – хоть древнегреческой амфоре, хоть тираннозавру рексу какому.
И всё-таки память о Ваваке кое-какая осталась. Как, например, остались в русском фольклоре сказания о многоголовых драконах, летящих по небу и изрыгающих пламя. Думаете –сказка? Выдумка? Нет, дорогие, это явь. Это отголоски языческих представлений о метеоритах, распадающихся в атмосфере Земли на глазах редких и обескураженных очевидцев: летит что-то, оставляя огненный след, и вдруг вырастают у него там, в далеком поднебесье головы с длинными шеями – да и тоже с огнем! Это когда метеорит разваливается на части – и они летят уже самостоятельно, оставляя за собой четкий дымный след.
В далеком прошлом, конечно же, наши предки сталкивались с этим феноменом (я имею в виду Ваваку) нос к носу довольно часто. Но, увы, все эти контакты не были запротоколированы по известным причинам. Когда ты веришь во всякую чертовщину – и видишь вокруг себя некоторые её проявления, то нет ничего удивительного, что чертовщина становится обычной и привычной частью твоего бытия. Тем более, что последнее у наших предков было, без всякого сомнения, трудным, тяжелым, опасным, голодным и холодным.
………..
Первое упоминание о Ваваке (несмотря на нашу ремарку о летописях) мы находим в Уставном Указе Восточно-Якутской волости, что в дальней Сибири, от 1764 года. Там, среди прочего, сказано следующее: «тунгусом Сысоем, крещеным во Христе, и охотником Малафеем Сирым было ранено и поймано чудище страшное, ликом черное, с когтями на руках; оное помещено в клетку, с тем, чтобы представить губернатору Края». Документ не говорит, что сталось с этой поимкой далее. Примерно так же, как и в этом случае, нам придется все найденные по крупицам сведения о Ваваке интерпретировать почти бездоказательно.
Почему – Вавака? Название пошло со времен еще одного древнего свидетельства, датируемого 1789 годом, в котором зафиксирован устный рассказ очевидицы. Дело было на Горном Алтае. Женщина, из тубаларов, будучи еще девочкой, вспоминала, как в их поселение охотники привели что-то ужасное, не похожее «ни на медведя, ни на человека». Оно оказалось женского пола – «груди висели до земли…». Изъяснялось существо на непонятном тубаларам наречии, быстро и невнятно, постоянно произнося что-то вроде «ва-ва-ва». Местные назвали его Вавакой, и оно (она?) жило у них почти год в загоне, сколоченном из крепких бревен. Ело немного, в основном, зерно и клубни, но не брезговало и «плотоядием». Людей чуралось, но попыток напасть или причинить увечья не делало. Ранней весной «подкопало стену из лиственничных бревен и ушло в тайгу, в горы».
Вот что рассказывает еще один свидетель (записано Сырогуловым С.И., членом этнографической экспедиции 1866 г., Северный Урал, стойбище манси, около местечка Воортэн): «…охотником я промышлял белку на Сарви-Уу (река, приток Сосьвы). Был один, с собакой. После трех дней охоты возвращались обратно от зимовья в верховьях Сарви-Уу, по своей же лыжнице. Белки настрелял много, в тот год она шла верхом осенью обильно, видно, из неурожайных южных районов. Перед последним безымянным ручьем к стойбищу сделал привал, развел костер из сухого кедрача, начал варить сушеную рыбу в котле, накормил собаку. Услышал, что кто-то ходит невдалеке, кругами, вокруг костра. Снег хрустит. Ходит медленно, таясь. Я крикнул. Там затихли. Потом опять шаги. Медленные и осторожные. Я опять крикнул. Собака вся дрожит, жмется к огню. И тут я услышал крик. Как бы в ответ. Такого крика я в тайге никогда не слышал. Моя лайка прямо в костер сунулась от страха, котел с рыбой опрокинула, костер почти залила. Я схватил головню и поднял высоко над головой. И тут увидел его. У меня волосы встали дыбом. Рассказать могу о нем немного, потому что на меня как затмение нашло. Голова закружилась. А оно бросилось бежать прочь. И только через некоторое время уже далеко я еще раз услышал этот жуткий крик. И ему отозвался еще дальше второй, в другой стороне. Значит, их там пара бродила». Сырогулов добавляет, что при рассказе охотник был очень возбужден, трясся при воспоминании и мелко крестился, упоминая при этом какого-то своего мансийского таежного божка.
«Собака отказывалась со мной ходить в тайгу целый месяц. Отсиживалась в конуре». Так заканчивается эта запись. Из описаний увиденного существа манси мог подтвердить только вот что: «…темный, мохнатый, ростом с кабана, лица не видно, может передвигаться на ногах, а может на четвереньках, очень быстро». Сырогулов отметил также, что от более подробного описания самого существа «свидетель постоянно отказывался, говорил вокруг да около, уводил разговор на другие, несущественные мелочи».
И добавляет от себя: «Собаки многое могли бы нам рассказать – что видели необычного за свою жизнь. Да вот беда, не умеют они разговаривать с нами!».
Все зафиксированные хоть каким-то образом встречи с Вавакой происходили в местах малонаселенных, а то и вовсе пустых, то есть свободных от людей. Последние оказывались там совершенно случайно, на время, по каким-то своим сиюминутным надобностям, так что можно признать, что они, свидетели, вторгались непреднамеренным образом в чуждый им мир, в котором обитало это существо. Нет ни одного указания, что оно охотилось на людей. Однако, довольно многочисленные и до конца нерасследованные случаи без вести пропавших людей способствуют версии о том, что Вавака есть существо не только враждебное человеку, но и готовое при надлежащих обстоятельствах похитить или убить последнего. Но, повторюсь, это совершенно бездоказательные домыслы.
Не нужно думать, что встречи эти с загадочным существом, хоть и очень давние, происходили только на описываемых выше территориях Севера Евразии. Есть свидетельства, оставленные путешественниками и прочими скитальцами из других, впрочем, тоже малонаселенных и удаленных от цивилизации мест Земли.
Так, например, у известного английского исследователя Амазонии Перри Джонсона в его  походном дневнике находим такую весьма любопытную запись: «…вчера ночью было совершено довольно странное нападение на наш лагерь, который мы разбили на песчаной косе, почти у самого уреза воды. Риу-Негру (приток Амазонки, прим. составителя) в этом месте делает большую петлю, так, что на следующий день мы хотели сократить свой маршрут, перетащив наши лодки по каткам в районе перешейка и сэкономив при этом (по нашим расчетам) около 6-8 миль пути. Ночью в джунглях около лагеря Сэмюэль (спутник Джонсона, прим. составителя) постоянно слышал какие-то странные звуки, отдаленно напоминающие ворчание старого человека. Около трех часов ночи мы были разбужены лаем нашего блэкхаунда – он кидался на что-то в темноте, но и одновременно, поджимая хвост, жался к огню почти полностью затухшего сторожевого костра. Было понятно, что что-то там есть, и это что-то (или кто-то) боится огня, но не собаки. Мой тренированный нос уловил какой-то смрад, исходящий от того места, куда бросалась и которого страшилась собака. Мы сделали предупредительный выстрел в воздух. Но в ответ, к нашему несказанному изумлению, услышали дикий, совершенно нечеловеческий крик. Ничего подобного я не слышал ни до, ни после в джунглях, ни где бы то ни было еще. У нас встали дыбом волосы. А верный Кокс (собака, прим. составителя) ринулся от страха в палатку и опрокинул там керосиновый фонарь. Мы чуть было не лишились всего нашего скарба от поднявшегося огня…».
Можно списать все подобные происшествия (а их много, наберется за сотни) на каких-то вполне известных нам существ, в частности, крупных зверей – медведей (в случае Сибири или Урала), ягуара (в случае Амазонии). Но есть почти во всех подобных свидетельствах детали, которые не позволяют нам это сделать. И первое, конечно, ясное для охотников и лесовиков, но совершенно не очевидное для прочих людей, не знакомых со скитаниями и охотой в глуши в сопровождении наших младших друзей – это поведение собак. Ни одна собака (и это подтвердит вам любой настоящий добытчик) не станет шарахаться так от зверя. Так, как описано в свидетельствах. Ни одна собака – подчеркну, охотничья, натасканная на него и знакомая с ним, зверем, по постоянному присутствию рядом в тайге и в джунглях.
Вторая важная деталь – крик. Помните, должно быть, у знаменитого охотника на тигров-людоедов Джима Корбетта есть небольшой рассказ о чуриле, загадочной птице индийских джунглей. Её мало кто видел, но многие слышали её крик. Она до сих пор неидентифицирована орнитологами. Вот как описывает этот крик  Корбетт (кстати, великолепный знаток джунглей и их обитателей):
«Некоторые звуки можно описать с помощью комбинаций букв или слов, как, например, «ку-у-и-и» человека или «тэп-тэп-тэппинг» дятла, но я не могу подобрать слова, которыми можно описать крик чурил. Если я скажу, что он похож на крик грешника в аду или умирающего в агонии – это ничего вам не объяснит, потому что ни вы, ни я их не слышали. Я не могу сравнивать эти звуки ни с какими из услышанных в джунглях. Это нечто совсем иное, не связанное с нашим миром, потустороннее, леденящее кровь и останавливающее сердцебиение. В предыдущих случаях, когда я слышал этот вопль, то все-таки подозревал, что его издает птица».
Следует добавить, впрочем, относительно последней фразы. Местное население предгорий Гималаев совершенно точно скажет вам, что это вовсе не птица, а злой дух, один из самых сильных в тех краях, способный принимать облик женщины с вывернутыми назад стопами. И единственный способ защититься от её «коварных чар» встречному человеку -  это закрыть лицо (точнее, глаза) тканью, руками, любым предметом, попадающимся под руки, а если встреча произошла внутри помещения – «натянуть на голову одеяло». Знакомый с детства жест и тактика, не правда ли?
Третью важную деталь сообщу вам чуть позднее. Пока мы о ней вообще не упоминали.
………..
Тем более  что Николай дорогу знал. Он дважды летом делал переходы от нашего № 3 до Буруна. Он как-бы успокаивал нас:
- Идешь, и идешь себе! Всё там гладко, твердо, везде речные наносы. Только порой рябины сорвешь, отправишь горсть, а она - жуть! Скулы сводит. И думаешь сам про себя: вот пойду осенью, когда подморозит, вот тогда и наемся рябины до отворота! И-эх, какая она должна быть сладкая подмороженная-то! Рябины там много вдоль реки…
Чёт все подустали за день, разговаривать как-то не хотелось. Так молча и шли довольно долго, а уже сумрак упал в тайгу. Видишь только светлое пятно дороги, да спину впереди идущего в неясных очертаниях. А потом и еще темнее стало. Но – ноги уже привыкши к песку, и словно сами щупают впереди, за шаг. Где чуть споткнешься, а где инстинктивно перешагнешь через ствол упавший. Надо сказать, что когда имеешь опыт хождения ночами по лесу без огня, приобретаешь «особый» шаг. Ноги ставишь чуть согнутыми в коленях, не прямо. Удар при соприкосновении с землей получается мягкий. Словно перекатываешься ступней. И потому если даже и оступишься - не беда, не упадешь, и позвоночник не сотрясается. Шаги небольшие, ровные. Словом, кто хаживал так – тот знает.
Идем себе спокойно. Кругом тишина, все звуки в тайге смолкли перед полночью. Дневные все успокоились, а ночные еще только просыпаются. Только слышно, как где-то в пойме Ялы дикие гуси сонно загоготали и умолкли. Улетают от нас, на юга. Сова пролетела бесшумно прямо над нами, только промельк серый уловил краем глаза. Почву уже подмораживать начало, песок скрипит и пружинит, идти легко, там, где попадаешь на нанос.
Мужики все идут молча, каждый, похоже, думает о чем-то о своем. Никого не видно, но чувствуешь каким-то десятым чувством, что вот впереди тебя идет Николай, а сзади, метрах в трех-четырех, чтобы не наступать в темноте на пятки сапожные, чуть сопит самый молодой из нас – Викентий. Забавный парнишка! А как, блин, на гитаре играет! И как поет! Заслушаешься. Николай сказал, что на Буруне тоже гитара есть – и хорошая. Так что Викеша идет без своей. Бережет. А то сейчас бы песню спели…
В сон немного клонит. Но ходьба не дает уснуть, тут главное - в режим, в ритм попасть. Идешь как механический робот, стараясь и не ускоряться, и не сбавлять темп. Что там с присланным геологом будем делать? Куда нелегкая занесет на сей раз?
И тут я вдруг чувствую отчетливо, что с нами еще кто-то идет. Это очень странное, интуитивное ощущение – ведь не видишь ничего, одни фантазии, может быть, в голове. Но снова и снова мне кажется, что нас стало семеро.
Холодок пробежал по спине. Но я молчу. Как и все. Идем в ритме, не шибко, и не медленно, друг за другом, гуськом. Тропа-то узкая, шеренгой не пойдешь. А в таком строю, в затылок, разговаривать очень неудобно, так как впереди тебя не слышат, или не разбирают, что ты говоришь (если не орать, конечно), а задних уже ты не слышишь. А вот орать в тайге никогда не следует. Лишнее это вовсе.
Торкает меня и торкает – кто-то идет с нами. Может, даже и не по тропе, а где-то рядом. Но среди наших шагов (песок, листва, скрип сапогов) мы его не слышим! Только чувствую я – кто-то точно есть…
………..
Исследуя природу человеческого страха как такового, мы невольно приходим к выводу, что разобраться в этой проблеме нам помогут страхи индивидуальные. Некоторые черты страхов, испытанные хотя бы однажды каждым из нас, совпадают с теми филогенетическими, которые уходят вглубь веков и даже эпох, гораздо дальше пещер и первых слов.
Если мы скажем:
- Там что-то черное шевелится!
Мы можем напугаться сами и напугать тех, кто рядом. Но гораздо страшнее будет так:
- Там кто-то черный шевелится!
То есть, живое (или одушевленное) нам изначально страшнее неживого. Понятно, что лев, преследующий тебя, гораздо ужаснее мертвого льва, тушу которого охотники притащили к устью пещеры. Но не только в этом дело.
Один мой знакомый рассказывал с изумлением, что когда он прочитал своему сыну пяти  лет вовсе нестрашную сказку «Два жадных медвежонка» (о том, как лиса делила сыр, найденный медвежатами и в итоге сама его съела весь), тот оказался сильно напуган. После долгих расспросов выяснилось, что ребенка задело за живое всего одно словосочетание – «настоящий сыр». Эпитет «настоящий» детский ум приписал как атрибут живому. И вот живой, одушевленный сыр вызвал в детской душе настоящую панику. Ребенок стал бояться… сыра!
Возможно, всё это отголоски анимизма, когда наши предки одушевляли все вокруг. Поскольку объяснить поведение живого было проще и понятнее, чем неживого. Потому Луна ходит, месяц растет, вода дышит, ветер летит, а вслед за ним бежит облако.
Если опросить большое количество людей (исключая совсем уж сугубых горожан – у них в мозгах та еще каша!), то на вопрос – кто страшнее, «волкообразное» или «человекообразное», почти все укажут на последнего. Недаром исторически в страшилках всех народов самый ужас антропоморфен – от Циклопов древних греков до людоедов в Европе, от Бабы-Яги у русских до алмасты у горцев Кавказа.
Я лично предполагаю, что все эти генетически закрепленные глубоко в нас страхи уходят корнями в те времена, когда на планете обитали (жили бок о бок) несколько видов гоминид. И они явно не были дружелюбными друг к другу. Появление у входа в пещеру пещерного медведя вызывало ярость наших предков. Они вполне могли справиться с незваным пришельцем, ибо знали все его повадки. Медведи, например, никогда не заявлялись толпой. И, скажем, днем, при свете солнца. Появление же около пещеры чужака-гоминида, обликом похожего на тебя самого, но все же точно не такого, как ты – вызывало неподдельный ужас. Опыт показывал, что, во-первых, он не один. А сколько их – неизвестно. Во вторых, любой гоминид был намного умней любого медведя или льва. Следовательно, приспособиться к повадкам, знать их и предсказывать поведение было абсолютно невозможно и бесполезно. Чужак мог менять тактику, мог заявиться (со своими соплеменникам) в любое время, застать врасплох не в пример дикому зверю. Он мог быть хитрым, сообразительным, жестоким и коварным. Что редко встречается у зверья, наделенного лишь инстинктами.
Потому встреча в пустынной местности с кем-то похожим на человека всегда вызывала трепет и ужас у наших предков. И сейчас, когда меня спрашивают, кого следует бояться в лесу – я уверенно отвечаю: человека. Только он способен замыслить плохое против вас и ловко привести задуманное в исполнение. Только он один не боится вас.
Все мы – дети света. Ночью зрение выключается, и выступает на сцену фантазия. Ночью мы беспомощны. И страх, разогретый фантазиями (что свойственно, возможно, только людям) делает нас еще более беззащитными. Именно в ночи гнездится вся нечисть, все злые духи. Именно так назвал натуралист Карл Линней загадочного, неуловимого и ужасного «снежного человека» - Homo nocturnis, человек ночи.
………..
Рассказывает Дагират, 87 лет, горный аул Дагестана Кара-Суль (запись этнографической экспедиции 1964 г.). «Мы с родителями спали в разных комнатах, но дверь к ним  была всегда раскрыта. Очаг догорал, там были остатки огня. Ночью они услышали крики на нашем кукурузном поле. Отец выбежал и, взяв вилы, двинулся туда. Мать закричала ему вдогонку «стой, стой, погоди, не ходи туда!», но отец её не послушал. Тогда и она побежала туда, накинув халат. Я проснулась и заплакала, а потом подбежала к окну. Я всё видела. Как они рыскали по полю, потом скрылись. Кукуруза была уже высокой, почти в рост человека. А потом мать принесла в дом что-то завернутое в подол юбки. Она быстро, чтобы я не видела, переложила это на кошму, около очага, и укутала сильнее. Да, да, было очень холодно, ночью лежал иней на камнях.
Потом я услышала вопль. Их было сразу два. Со стороны кукурузного поля крик был очень жуткий, громкий. А в кошме словно в ответ закричал ребенок. Я сразу поняла, что это ребенок. Но кричал он не как человеческий ребенок.  Они зажгли очаг сильнее. Отец что-то долго и раздраженно выговаривал матери. Но она возражала ему.
А потом я увидела его. Он был маленький, сморщенный, но весь черный и покрыт мягкой шерсткой, как ягненок. Мать сказала, что он бы замерз на поле. Они укутали его в две кошмы, отогрели, чем-то накормили и еще положили лепешек и бараньего мяса отдельно, а утром отнесли на поле. Я уже всё видела, а мать не стеснялась мне показать его снова.
Почти сразу, как они отнесли ребенка, на дальнем краю поля раздался этот ужасный крик, который мы все слышали ночью. Вечером отец ходил туда снова, но уже ничего не нашел. Мать сказала, что мы отдарились от гуля. И что он теперь не сделает нам плохого…».
Другой рассказ интересен тем, что свидетельствует о зимнем поведении Ваваки. Нам ведь любопытно – что же делает это существо в холодную пору? Когда снега и вьюги, когда холодно и голодно. Когда даже малые звери сталкиваются с проблемами как покормиться и как согреться. Рассказывает старовер из усольских лесов, что по Верхней Пыште:
- Мы срядились с Прохором на медведя. Прохору кто-то из родичей шепнул, что в Черном урочище набрел на берлогу, дескать, завал большой под снегом из деревьев  и оттедова пар идет. Мы туда и навострились. Долго плутали, места гиблые, болота да релки посерёдке. Вот на одной из релок и нашли, что искали.
Долго крутились вокруг, всё выгадывали как его из ямы-то поднять под верный выстрел чтобы. Я встал под ружье, на выбранное место, а Прохор длинной жердёй стал тыкать в продушину. Там долго тишина была, а потом как кто-то завозится, стал вроде как выпрастываться оттуда, я ружье наизготовку… И вдруг - крик! У нас волосья дыбом, медведь так не кричит, а из ямы-то лезет черная башка большая. Но – не медвежья! А как вроде человечья! Тут мы совсем дух утратили – и сиганули прочь, я себя не помнил, как к селу прилетел.
Прохор после этого случая поседел и умом тронулся.
………..
Ужас накатывал на меня волнами, но я отгонял его, включая разум. Кого мне бояться среди еще пятерых мужиков, бывалых таежников? Вот если бы я сейчас топал по ночной и черной тайге один! У Николая есть точно при себе топор. У всех из нас на поясе – охотничьи ножи, без них в тайгу соваться нельзя. Витёк тащит вертикалку ИЖ-27, но в такой темноте стрелять всё равно бесполезно и опасно. Но то, что ружье есть – довод отбросить страхи.
Николай внезапно остановился и чуть приглушенно крикнул:
- Стоим!
Все разом собрались вокруг него. Он зажег спичку. Оглядел лица собравшихся в круг.
- Ничего не заметили?
- Да вроде нет… А что случилось? - Все напряженно ждали, что Николай сам сейчас что-нибудь скажет, но он смолчал.
- Ладно, идем! Осталось по моим подсчетам с километр еще! Может, факелы сделаем?
Идея с факелами была молчаливо отвергнута. Думаю, исключительно из-за того, что мы бы потеряли на её исполнение минут двадцать, а то и полчаса, не меньше. Не так-то просто сделать хороший факел в лесу. Не головешку, которая погаснет через три минуты просто от толчков при ходьбе, или из-за неподходящего сырого материала, который только глаза вам выест дымом и заставит кашлять, а огня не даст.
………..
Свидетель Емельян Арьямов из села Шугундей, что на севере нынешней Коми Республики, рассказывает так (записано с его слов местным краеведом Карягиным Ф.И. в 1924 г.):
«… я ребенком был тогда, совсем слабо помню это, лет, может, шесть-семь мне было. Взял отец меня впервые на охоту осенью, на косулю вроде. Может, на зайца. Ничего не стрельнули тогда всё равно. С нами еще сосед увязался, дед Трофим. И собачка какая-то маленькая, не помню, чья. Отец запряг лошадку, поехали по какой-то одному ему известной лесной дороге, одни ухабы да лужи. Меня так растрясло, что голова разболелась, отец все листья лопуха срывал по дороге и прикладывал смоченные в родниках на лоб. Всё ругался, что больше не возьмет, мороку, дескать, много с малым. Приехали на подводе к старой избушке, которую еще его, отца, дед рубил.
Стали к ночевке готовиться, чтобы лечь пораньше, а утром сранья на охоту, к реке Мачке, там отец выглядел хорошие угодья, чистые от чернолесья. Избушка плохонькая, вся уж полугнилая, отец, правда, правил её несколько раз – ночевать можно. Легли. Отец с Трофимом сразу захрапели, а у меня из-за болей в голове сон нейдет. В печурке угли догорают, темно делается. Собачка тихо сопит под нарами. Лошадка за стеной, слышно, переступает, привязь дергает.
И тут как стукнет что-то в стену, вся избушка затряслась, с чердака сор так и посыпался мне в лицо. А лошадка, слышу, взбрыкнула и дернулась так, что сорвала супонь с привязи.
- Тятька! Тятька!, - кричу, а они с дедом как угорелые, глаза дерут, ничего не соображают. А тут опять – бух!, с силой в средний венец. Кое-как выпростались из избушки, еще дверь, помню, перекосило. На поляне луна светит, светло как днем, а невдалеке кто-то стоит. Похожий на человека. Стоит неподвижно, молча. Видно руки длинные, прям до земли.   
Дед Трофим креститься стал, а отец полез за ружьем в избушку обратно. А я стою как заколдованный, вроде мне и не страшно, но сдвинуться с места не могу. И голова не болит совсем. И тут к этому неподвижному сбоку скачет вроде как ребятенок. Как шар катится. Черный весь как негр, но уж шибко шустрый, двигается пулей ровно. Подскочил, стал его трясти, чисто как вот у нас, у людей. Дергает за руки. Дескать, вроде как пойдем отсюда. И еще бормочет так с обидой вроде «ва-ва-ва-ва-ва». И еще такая вонь от них идет, как из коровника, как из выгребной ямы, за два десятка метров чуял.
Отец выполз из избы задом с ружьем и сходу выпалил. Смотрю на него, а у того глаза горят, руки трясутся, ходуном ходят. А тех двоих уже и след простыл. Мы кое-как очухались. А где лошадка? А нет её нигде. И собачки нет. Она не лаяла ни разу, просто исчезла.
Так мы её больше и не видели. Собачку-то. А лошадка пришла сама, но целый день мы её ждали, аукали. Мы погрузились и уехали тут же. Дед Трофим после заболел и шибко долго хворал, чуть не помер.
………..
Пришли мы на Бурун. Геолог уж и не ждет нас, огонь загасил, спать лег. Собака его, лайка Кучум, хорошая породистая псина, нас учуяла, шум подняла. Мы молча поздоровались, кто не знаком был – представились. Давай с устатку чай крепкий ладить. А с геологом забросили провианта тонны полторы, чего только нет. Мы на радостях вроде и галеты распатронили, и шоколад. Папирос хороших прислали, «Беломорканал», забористые!
Попили, погутарили немного. Николай вызвал меня да Викешу на крыльцо, вроде как покурить. Помолчал, а потом опять:
- Ничего не заметили?
А мы:
- Да вроде ничего, а что замечать –то надо? 
А сами, как я потом уже и за Викентия понял, смекаем, что неспроста Николай задает вопрос этот настойчиво. Тот докурил, сплюнул, щелком послал окурок в темноту.
- Шел кто-то с нами. Не чуяли?
Я тут и раскрылся. А Викентий весь побелел и тоже, задрожав, проговорился:
- Я хотел вам там, на тропе, шепнуть, да думаю, засмеют мужики, хай подымут, скажут – ссыкун ты, Викеша, фантазер хренов! А ведь еще и запах сильно неприятный был, налетал с ветерком…
Значит, трое мы точно его учуяли. Другим не стали говорить. Но явно и они чего-то скрывали друг от друга и от всех… Заметно было.
………..
Всегда страшно необъяснимое. Медведь – он объясним. Вой волка объясним (тем, кто его раньше слышал, конечно же). Всё, ну или по крайней мере многое вокруг нас объяснимо. И как только мы находим рациональное объяснение – страх пропадает. Наука вон постоянно борется с невежеством. А что такое невежество? Тот же страх перед неопределенным, необъяснённым еще. Пришвин вон писал, что его на прогулке по лесам однажды лиса шибко напугала. А чем? А тем, что шла за ним – и не боялась. Лиса должна бояться человека. Это – объяснение. А вот почему та конкретная не боялась – необъяснимо. И потому – страшно…
Этого не может быть! Обычно мы говорим так, сталкиваясь с чем-то, что выходит за границы нашего разумения. Но, представьте, человечество существует на Земле всего только миг по сравнению с существованием всей биоты. В этот «наш» миг мы много кого не застали. Мы разминулись с динозаврами, громадными слонами (в полтора раза больше, чем современные), со стрекозами размером с орла, с акулой-мегалодоном, которая могла проглотить молодого слона… Мы даже не знаем весь список того, с кем мы разминулись во времени.
Третьей важной деталью, которая заставляет нас поверить в правдивость свидетельств очевидцев, то есть тех, кто встречался когда-то с Вавакой, является запах. Человек может насочинять, навыдумывать по поводу того, что он будто бы видел. Но он непременно забудет сказать о мелочах. Таких, как запах. Даже сейчас мы, встретившись с подругой, не очень-то запоминаем аромат её духов. Запахи человеку никогда особо не были интересны и важны. Возможно, потому, что он сам пах отвратительно почти всю свою историю. Но вот свидетели встреч с непонятным Вавакой - именно его подчеркивают они. Значит, тот запах произвел на них сильное воздействие. Мощное впечатление. Это не просто запах зверя. Как, например, у медведя. Это запах чужого человекообразного существа. Похожего на нас. Для нас это запах страха. Древнего и необычайно стойкого.
И, наконец, еще одна (не последняя, конечно) мелочь. Которую нельзя списать со счетов, решая, правда ли все эти рассказы и свидетельства – либо же пустой вымысел. Многие подчеркивают, что Вавака был не один. Их видели то семьями, то одинокую женщину, то взрослого с ребенком. А то и одного только детеныша. Вспомните, что во всех сказках (то есть выдумках) герои не имеют никаких родственников или семейных отношений. Кощей, Баба-Яга, Лихо Одноглазое, равно как и жуткие персонажи эпоса других народов – одиночки, у них нет семьи, ни мужа, ни жены, нигде там не сказано про их детей или подростков, не фигурируют бабушки и прочие предки и родня. А в этих рассказах они есть! Причем, предстают перед нами как живые – со своими проделками и особенностями возраста. Помню, как мне один очевидец рассказывал, как перед ним, оторопевшим и застывшим от ужаса, скакал, кривлялся и шатал какую-то ёлочку вавакин подросток… Весь в черной шерсти. А потом стремглав убежал, оглядываясь.
Вот так мы и не ведаем до сих пор, что такое, кто такой Вавака. Разошлись мы с ним во времени, это точно. Сейчас его уже не найти. Исчез он из нашего мира. Возможно, мы пытались ему помочь. Но – не уберегли. И не нашли общего языка, то пугаясь, то ожесточаясь на него. И он исчез. Как скоро исчезнет белый медведь. А жаль, если честно…
………..
Днем, посовещавшись, пошли мы всё-таки следы поглядеть. Вооружились. И геолог с нами потянулся, хотя всю дорогу кривил скептически физиономию. Искали-искали, наши следы все разобрали по личностям: вот Викеша, вот сапожищи Егорыча, вот мои. А его следов нет. Словно по воздуху он летал рядом с нами. И только в одном месте, где ручеек махонький переходили, в самой грязи отпечаталось нечто – большое и малопонятное. Но – явно не наше, размера на три больше любой из наших обуток.