Питерские колыбели

— Евлампий Рамуальдыч, зайдите в учительскую! — Агнесса Степановна одной рукой прижимала журнал к груди, а второй поправила очки.

— Хорошо, — горло сушило после вчерашней Путинки.

Майское утро тянуло питерской прохладой сквозь приоткрытое окно, но мысли Ромуальдыча были далеки от есенинских настроений. Лёгкий тремор не давал покоя.

Он подошёл к доске и с трудом накарябал "Противогазы"

— Кх-м-м, — Евлампий отложил мел и повернулся в класс, — Открываем восьмой параграф и читаем.

— "Не сдохнуть бы!" — с этими мыслями он скрипнул дверью и вышел до ветру. Маленький шкалик стратегического запаса слегка выпирал из внутреннего кармана пиджака.



В дворницкой тлела ленинская. Аркадий Аполлоныч сидел на стуле, уперевшись локтем в обшарпанный стол, и ждал. Пол-литра и инвентарь стояли на своих местах.

— Ну, и где этот интеллигент задрипанный!? — Аполлоныч просифонил сквозь жеванную папиросу и ещё раз прочитал этикетку, — "На берёзовых бруньках". Ну и к черту его — только за смертью посылать!

Он взял бутылку и опытно свернул пробку вместе с акцизом. Два внушительных глотка, и дворницкая зазвучала по-маяковски.

— Закусить бы! — дворник потер мозолистые ладони и посмотрел на часы,— Ну, Рамуальдыч! Хм-м!



Вечерело. Солнце чертило тенями во дворе. Шум проспекта катился где-то за аркой колодца. На верхних этажах блеснула оконная рама и с деревянным грохотом закрылась, нарушив относительную тишину коротким эхом.

— Давай уже! — Аполлоныч поднял пузырь со скамьи и, щёлкнув челюстью, выпустил гранёного джина в пластиковый стаканчик.

— Дай-ка сюда! — Рамуальдыч выхватил сосуд и плеснул себе до краев, — Церемонится еще!

— Ну, ты махнул, красивый! — Аркаша удивлённо посмотрел на коллегу, а папироса плавно переехала на другую сторону рта, — Уважаю!



— Евлампий, закусить бы! — Аркадий Аполлоныч с перегару ломился в двери коричневой обивки, — А вчера-то! Боязно теперь!

Его тирада эхом прокатилась по пустому парадному. Трикошки с оттянутыми коленками слегка потряхивало от алкалоидов.

— Айва, фу! — натренированный шпиц крутился у порога в ожидании хозяина, — Рамуальдыч, мать твою! Отворяй давай!

Из открытой квартиры напротив играло радио и пахло пустыми трехлитровыми банками. Аполлоныч жевал давно стухшую беломорину и по-питерски возил тапком по затертой плитке.



За дверью послышалось неуверенное шарканье. Аркаша оторвал сжеванный кончик папиросы и со второго раза чиркнул спичкой. Айва улеглась на коврике у двери и тихо поскуливала.

— Айва, фу! — Аполлоныч, потянув за собой дымовые завесы, повернулся к собаке, — Кому говорю! Ну!?

Дверь щёлкнула ригельным замком и натужно приоткрылась. Аркадий Аполлоныч ухватился за ручку и потянул на себя. Дермантин снизу медленно прошуршал по полу.

— Рамуальдыч, ты где там? — Аркадий пожевал беломорину и почесал затылок, - Евлампий! 

На бордовой стене висело бра с перегоревшей лампочкой. Рядом стояло лакированное трюмо с зеркалами, а под ним кирзовые сапоги. Аполлоныч шагнул через порог и моментально наткнулся на какой-то ящик.

— Етить! — Аркаша сбалансировал на одной ноге и отряхнул пепел с пожелтевшей майки, - Евлампий!

В соседней квартире зазвучали отчетливые гаммы.

— На кухню, кхе-кхе, — Рамуальдыч глухо звякнул стаканами и дверца шкафчика  щелкнула магнитами  , — На кухню иди, Аркадий!