От Медузы из профсоюза

Голос матери в трубке был взволнован, но звучал бодро. Она не стала объяснять в чем дело, но просила, – приезжай. Суббота день свободный, и Николай отправился в недалекий путь, в небольшой родимый городок со станцией и заводом металлоизделий. Непрекращающийся дождь поливал лобовое стекло, нарастала тревога: а что случилось?

Машину он оставил у соседней пятиэтажки, прошел к древним станционным двухэтажным домам за чередой столь же древних угольных сараев и попал во двор детства, мягкое чувство вновь наполнило душу теплотой.
Сараи с навесными замками были те же, песчаная дорожка к подъездам та же, даже декоративная фасоль красными цветами, тянущаяся по натянутым нитям и загораживающая «засаду» – прямоугольную беседку – место встреч, новостей и сплетен всех кумушек, доживающих свой век, все та же. Кто-то ж заботливо год за годом не забывал засаживать цветами узенькую рабатку перед входом. Капли дождя шевелили листья и яркие цветы, живая занавесь располагала и к раздумью, и к тихой неспешной беседе.

– Никак Николай? – Раздался из «засады» знакомый голос соседки тети Галеньки. – Иди сюда, дождик ведь! А мамочка-то твоя на похоронах, да скоро будет, пора уж!
Галенька всегда отличалась добродушием, на ее голос можно и пойти. Но внутри за столом Николай застал целое общество из трех соседок и одной незнакомой женщины. Свои три играли в карты как в старые времена, когда к игре в «девятку» по вечерам допускалась и детвора, ставка – копейка. Незнакомка простго сидела, вцепившись в свою сумку на коленях. Николай усмехнулся, когда это было, взрослые давали детворе выиграть копейки на моложеное. Неудачникам – восемь копеек на фруктовое, так себе – тринадцать на сливочное, повезло – пятнадцать на «шоколадное» в стаканчике, а уж если совсем повезет – на эскимо за двадцать две. Сегодня ставка – рубль, по игроки все так же тихо хитрили, «прижимая» выгодный другим ход.
Пристроился в углу, не мешая милым женщинам. Мать называла соседок Галенька, Наденька, Женечка, а он, мальчишка, невольно повторил: тетя Галенька, тетя… Они не возражали, так и осталось.

– А умер-то кто? – Поинтересовался из вежливости.
– А мама не сказала? Светка-Медуза откинулась!
Вот так новость!  Да и то, что тетушки-соседки так дружненько собрались в дождь в карты играть явно неспроста.

Эта новопреставленная Медуза не была вообще-то соседкой, просто задняя калитка ее добротного домовладения выходила в их двор. Другое дело, что при всех интереснейших разворотах дороги жизни она как-то успела родить дочку. Правда, девочкой больше занимались вначале дедушка и бабушка, а после их ухода все те же тетеньки, но девочка Майя была! И не просто была…

– Тебя как зовут-то? – Обратилась Галенька к незнакомке.
– Я привыкла, чтобы меня называли Вилена Феликсовна.
– Виляешь, значит… – Тетя Наденька ухмыльнулась.
Николай знал эту ее ухмылку, скоро незнакомке придется плохо.
– В честь Владимира Ильича Ленина. – Жестко обрезала та. – Вэ, И, Ленин! Но почему Вы говорите Медуза?

История была старая и почти всем известная. Еще на заре своей комсомольской юности после очередного пребывания по путевке на черноморском побережье Светлана Пахомовна привезла с собой трехлитровую банку с морской водой. На дне банки пестрели морские камушки, а в воде под плотной пластмассовой крышкой плавала настоящая живая медуза. Николай помнил ее нежный фиолетовый цвет. Полюбовался плавными медленными движениями ее юбки, разноцветными камушками внизу. Банку Пахомовна унесла к себе на швейную фабрику, где работала освобожденным председателем профсоюзного комитета. Время было странное. Как рассказала мать, Светлана со своим хахалем с рынка какие-то дефициты, выделенные швеям, толкнули налево, а работницы банку с медузой вылили на голову хорошенько накрашенной председательши. И их не уволили! Уволили Светлану Пахомовну, которую тут же дедушка, работник райкома, пристроил завклубом работников транспорта, где она за рубль при входе уже крутила на большом телевизоре импортную полупорнуху. А прозвание Медуза из профсоюза осталось до конца дней непростых.

– Потому что Горгона. – Сообщила тетя Женечка.
Она вообще-то была молчаливая, но ее тихого голоса многие боялись хлеще ухмылки тети Наденьки. Новенькая поджала губки и промолчала. Она была вообще странно одета. На светлое платье в народном стиле был надет тмным пиджак мужского фасона, но которому были налеплены разноцветные обрывки мехов, серебряные шнуры и цветочек из розового капрона, да вот эти упрямо поджатые губки, да волевой нажим в голосе…

– Партейная, что ли? – Продолжила Женечка.
И это словечко из ее уст опять сулило грозу. Но Вилена Феликсовна того не ведала, промолчала.
Дождь словно играл на клавишах упругих листьев фасоли, тихое постукивание умиротворяло, но нечто грозовое уже повисло над картежниками.
– Так зачем приехала, партейная, направляющая и руководящая? Указывать нам пальчиком? – Тетя Галенька сохраняла невозмутимость.
– А я, между прочим, родная сестра Нинели Феликсовны, матери покойной, приехала попрощаться.
– Так прощалась бы, из траурного зала при морге хоронят, а ты здесь околачиваешься. – Невозмутимость Галенька конечно сохраняла, но ходы пропускала.
– Но мне же надо в дом войти, переночевать-то негде… Где же ключи-то оставили? Кто-то же взял? Не дверь же ломать?
Только сейчас Николай понял настоящую подоплеку ситуации.

– А мы участковому уже позвонили, не беспокойся, все по уму будет. Так вот, надсмотрщица партейная, любительница поживиться, шиш тебе. У Медузы дочка есть.
Женщины засмеялись.
– Нет, нет! – Взвизгнула та. – Столько лет ни слуху, ни духу. Ее надо умершей объявлять!
– Вот и выползло наружу… – Тетушки явно веселились, и это вдруг растревожило.

В «засаду» вскочил с дождя человек в темном, Николай не сразу признал в нем Лешку из пятиэтажки – вырос, утвердился в полицейской форме, по стопам отца пошел. Хорош!
– Чего веселимся-то милые?
Женщины потянули его за рукав, посадили рядом, а он только улыбался на их бесцеремонность – свои.
– Ключи вот от Светкиного дома мадам ищет, говорит, Майи на свете нету. Ты, Леша, ее в обезьянник проводи, разберитесь там документально!
Теперь засмеялся и Алексей.
– А то мы скоро и так выясним. Зачем обезьянником-то пугать?
– Она сама всех обезьян распугает! – Непоколебимо констатировала тетя Наденька.
– Как обезьянник запугивать? – Высокий голос этой непонятно кто отскакивал даже от мокрых стен. – Я уважаемый человек, я за своим пришла, и я знаю, кому позвонить, кому буду жаловаться! Я найду на вас управу! А вы, маргинальные элементы, и вы, товарищ полицейский, еще узнаете, что есть ум, честь и совесть нашей эпохи!
– Эпоха закончилась. А вот безумие, бесчестье и бессовестность у кого-то остались. – Спокойно, но громко проговорила тетя Женечка.

– Тихо. Отставить политику. Давайте по существу. – Сам голос Алексея нес умиротворение. – Лучше расскажите, почему о Майе столько лет ни слуху, ни духу.
– Как почему? – Напустились на него женщины, говорили вразнобой перебивая друг друга. – Ты же в пятиэтажке живешь, видел, как Майка постоянно побитая ходила, мы ж девчонку у Медузы отнимали, родная дочка ей жить мешала. Хахаль-то у Медузы какой был? В верхах. И не терпел девочку. Вот Медуза и терзала, выгоняла девочку даже на мороз. А тут школа закончилась, мы деньгами скинулись и отправили Майку в институт учиться, в эту… академию. И закончила Майка образование! Сама! А Медузе ничего не говорили, чтоб не доставала. Наказали так за ее подлость! Майке хорошую работу предложили, она еще дальше уехала. С матерью такой не общалась. Да я ей еще вчера звонила!
Тетушки были даже возмущены, а Николай понял, почему он тихо любит их.

– Нет, вы послушайте, что вот эта Ленина говорит, что мы маргинальные элементы! На себя посмотри! Посмешище облезлое! Юбка грязная, мышиные хвосты торчат! А шлепанцы, а пакля на голове…
Николай с Алексеем переглянулись, сдерживая улыбку.
Сами тетушки предпочитали платья «веселенькой» расцветки, а к ним у одной был кружевной воротник, у другой шелковый шарфик, у третьей бусики.

– Что вы себе позволяете, что за народ! С таким народом мне не по пути! Никогда у вас и зачатков культуры не было! И великую партию языком черните! – Крик явленной Феликсовны доставал до улицы.
– Да, партия и народ – это разные классы, все по Марксу, один обдирает другого. На вот! – Тетя Женечка поставила на стол пакет, из которого потянуло теплым и вкусным. – С утра пекла на помин. Так что забирай и прощайся навсегда. Скатертью дорога!
Вилена Феликсовна брезгливо поджала губки, но пакет подхватила: – Так не скажете где ключи от дома покойницы?

– А где ж им быть? – Женечка уже смотрела вдоль дорожки, весело кому-то улыбаясь. Достала из кармана кольцо с ключами и весело потрясла ими, чтоб звенели.
Все обернулись. А Николай смахнул невольную слезу. Рядом с матерью по дорожке шла Майя, его далекая девочка, и он понял, что отныне хочет быть только с ними. Навсегда.