Притча о Корабле Без Борта

   Был один корабль, непохожий на другие. Он не был разбит, но у него не было бортов.
   Его палуба была открыта всем ветрам, и любой мог свободно ступить на неё с соседнего судна. В его трюм без спроса лилась морская вода, смешиваясь с пресной, и он вечно шёл тяжело, с трудом разгребая волны. Шум чужих экипажей звучал в нём громче, чем тихий голос его собственного рулевого. Он не знал, где заканчивается он и начинается океан.
   Люди на других кораблях называли его «открытой душой» и часто пользовались этим. Одни сбрасывали на его палубу свой балласт – ненужные вещи и тяжёлые слова. Другие, проходя мимо, забирали у него припасы, которые им нравились, и он не мог отказать, ибо что есть «моё», если границы стёрты? Третьи просто грелись на его палубе под солнцем, принимая гостеприимство за должное. А когда поднимался шторм, на него обрушивалась вся ярость моря, и не было у него ни единого укрытия.
   Он был как губка, впитывающая все соки мира – и горькие, и сладкие. Его курс определялся чужими течениями и попутными ветрами. Чужие радости радовали его до головокружения, чужие печали топили его в пучине. Он был всем и ничем, частью всего, но без собственного центра. И от этой вечной слитности он изнемогал.      Сильнее всего он боялся не штормов, а тишины – ибо в тишине он должен был услышать вопрос: «А где же я?» – и не находил ответа.
   И решил он плыть неведомо куда, в надежде, что где-то найдётся волшебный порт, где ему приделают борта по мановению волшебной палочки.
Но однажды он встретил на своём пути Старый Буй. Тот был покрыт ракушками, но стоял нерушимо на одном месте, отмечая мель.
   - Куда течёт твоё течение, корабль-без-границы? – спросил Буй.
   - Я ищу способ обрести борта. Чтобы моё было моим, а чужое – чужим. Чтобы шторм не смывал меня с палубы, а гости ступали на неё по моему приглашению. Как мне это сделать?
    Буй покачался на волне и ответил:
   - Борта не приваривают снаружи. Их выращивают изнутри. Из дерева твоего собственного леса. Ты должен научиться чувствовать свой контур. Там, где сейчас – пустота и всё-в-одном, начни искать напряжение. Лёгкое сопротивление. Это и будет первая нить нового борта.
   И дал Буй ему три первых инструмента.
   Первый инструмент был похож на лот.
   - Опускай его в себя, — сказал Буй. — И спрашивай: «Что я чувствую сейчас? Гнев или печаль? Радость или усталость?». Не «что надо чувствовать», а что есть на самом деле. Называя это, ты отмечаешь глубину под собой. Ты начинаешь узнавать рельеф своего моря.
   Корабль попробовал. Когда сосед начал громко жаловаться на жизнь, заливая его палубу своим негативом, корабль вместо привычного растворения в этой волне опустил лот внутрь и обнаружил: «Я чувствую утомление. И лёгкое раздражение. Это моё». И простое признание этого факта создало первую, невидимую перегородку. Чужая жалоба осталась снаружи.
   Второй инструмент был подобен рулю.
   - Поворачивай его, когда тебе не по курсу, — наставил Буй. — Говори «нет» или «мне это не подходит». Сперва это будет шепот, едва слышный над ветром. Но каждый раз, поворачивая руль, ты будешь ощущать, как твой корпус напрягается, чтобы изменить движение. Это напряжение и есть растущая обшивка.
   И когда следующий прохожий потянулся за его самым ярким парусом со словами «Дай-ка я это возьму!», корабль скрипнул всеми ещё несуществующими шпангоутами и произнёс: «Нет. Этот парус – мой». Мир не перевернулся. Прохожий удивился, но отошёл. А на месте, где прозвучало это «нет», будто проступил контур доски.
   Третий инструмент был простым знаком «Здесь Я».
   - Начни с малого, — посоветовал Буй. — Поставь на палубе один свой ящик.      Скажи: «Вот здесь лежат мои верёвки, и только я решаю, как их использовать».   Потом поставь свой стул в уголке и скажи: «Это моё место для тишины». Каждая такая метка – точка отсчёта. Из них сложится чертёж твоего судна.
Корабль начал эту неспешную работу. Это было странно и непривычно. Иногда ему казалось, что он становится жадным и чёрствым. Иногда он скучал по тому болезненному, но привычному чувству слияния со всем миром. Но с каждым днём его палуба становилась суше. Чужая вода больше не лилась рекой в трюм. Он научился ставить временные щиты – «сегодня я на ремонте, заходите завтра».
   Он обнаружил, что у него есть внутренняя погода, не зависящая от штормов вокруг.   И что он может укрываться от внешних бурь в каюте собственного спокойствия, которую построил сам.
   И случилось чудо, которого он так ждал и уже перестал ждать. Однажды, встречая рассвет, он посмотрел за борт и увидел не пустоту, а отражение в воде – четкие, ясные очертания сильного, красивого корабля. Борта выросли сами собой, как ствол дерева, изнутри наружу. Они не были железной стеной. Они были прочными, гибкими и в нужных местах имели гостеприимные трапы.
   Теперь его взаимодействие с миром изменилось.
   Он перестал быть губкой. Он стал маяком. Он мог излучать свет – своё тепло, свои мысли, свою помощь – но сам оставался непоколебим в своей основе. Его свет был выбором, а не бесконтрольным излучением.
   Он обрёл свою скорость. Он больше не дрейфовал, подхваченный чужими течениями, а прокладывал курс. И если чей-то курс совпадал с его – как радость! – они шли вместе, соприкасаясь бортами, но не сливаясь в одно беспамятное целое. Уважение к чужому борту стало для него таким же естественным, как уважение к своему.
   Штормы стали просто штормами. Да, он трепетал на волнах, да, ему было страшно. Но теперь у него было внутреннее пространство, куда он мог уйти переждать. Он не растворялся в урагане. Он знал, что ураган кончится, а его корабль – останется.
   Старый Буй, увидев его вновь, лишь мерцающе мигнул своим огоньком. Вопросов больше не было.
   Корабль с бортами плыл в открытое море. Он больше не боялся тишины. Ибо в тишине он слышал самый главный звук – мерный, уверенный стук своего собственного сердца, бившего в такт с шумом волн о его борт. Он был частью океана, но он был собой. И это было целое море разницы.