Тренер. Глава 7

Марина уснула у меня на плече. Я сижу не двигаясь, слышу её ровное дыхание, и в голову лезут мысли. За окном декабрьская ночь, снегопад, фонари жёлтыми пятнами размываются в стекле. Хорошо, что отпустил её в Питер. Взрослая уже. Двадцать лет. А мне всё кажется, что она маленькая.

Оля бы обрадовалась. Она всегда хотела, чтобы Марина была самостоятельной. Сама такая была — ветер в голове. Познакомились мы в девяносто пятом, я только училище закончил, распределение получил в Псков. А она в институте на филфаке училась, на танцы пришла в ДК офицеров. Подруга её затащила. Я там с ребятами был. Увидел — и всё. Стоит у стены, скромная такая, платье синее, волосы длинные. Глаза огромные, серые. Подошёл познакомиться, а она говорит: «Я за военных не выхожу, они всё время на службе». Я тогда рассмеялся: «А кто говорит про замуж? Просто потанцевать». Танцевать я не умел, наступал ей на ноги, но она смеялась. Потом встречались, поженились. Марина родилась в ноябре девяносто шестого.

Училище... Рязанское воздушно-десантное, 1991-1995. Поступил семнадцатилетним пацаном. Первый курс — самое пекло. Помню, как старшина роты, прапорщик Ковалёв, орал: «Ты кто, салага? Ты никто! Тебя здесь нет!» Строевая, физо, рукопашный бой. Рукопашку вёл майор Хромов, ветеран Афгана, сухой, жилистый, с седыми висками. Он нас гонял так, что к концу занятия языки на плече висели. Но именно он сказал мне однажды: «Худашов, у тебя талант. Бейся дальше. Может, в сборную попадёшь». Я тогда и не думал о спорте всерьёз — лишь бы выжить в училище. А потом втянулся. Армия, служба в ВДВ, рота разведки. Два года в Пскове, девяносто пятый-девяносто седьмой. Чечня тогда уже полыхала, но нас не бросали, берегли. Тренировки, учения, рукопашка каждый день. Спорт стал отдушиной.

В девяносто седьмом уволился в запас, потому что семья, а денежное довольствие не платили. Подался в кикбоксинг. База уже была, армейский рукопашный бой и поэтому быстро пошло: КМС, мастер, чемпионаты России. А в 2004-м — чемпионат Европы в Черногории. Тридцатник, самый расцвет. Фулл-контакт, вес до 81 кг. Сборная сильная, но я пробился.

Первый бой с украинцем Костей Тараненко. Жёсткий, техничный, из Днепропетровска. Помню, выходим на ринг, он улыбается, такой спокойный. А внутри у него сталь. Три раунда мы месили друг друга, я ему нос разбил, он мне губу рассек. Судьи отдали мне с минимальным перевесом. После боя подошёл, обнялись. До сих пор помню, как в раздевалке после боя сидели и пили воду. Долго потом переписывались, перезванивались. Он уехал в Харьков, а в 2012 его не стало, попал под машину...

Второй бой — с литовцем. Звали Раймондас, а фамилию даже не хочу вспоминать. Помню только морду – наглую, самоуверенную. В раздевалке перед боем, когда мы уже переоделись, он прошёл мимо и бросил по-английски, но с акцентом: «Russian pig». Я услышал. Подошел к нему и сказал: «На ринге пообщаемся».   Сам бой плохо помню, только лишь кровавую пелену в глазах. Первый раунд — нокдаун, второй — нокдаун, третий — чистый нокаут четкой двойкой – прямым в челюсть и апперкотом по печени. Он лежал на настиле, а я стоял над ним и смотрел. Потом подошёл, подал руку, помог встать, и пока он вставав, я тихонько на ухо прошептал:

— Еще раз, сука, кого-нибудь из наших свиньей назовешь, я тебя найду. Даже если в своей Литве спрячешься. Понял?

Он отвел глаза. Больше никогда не встречались. Надеюсь, запомнил.

Финал. Француз Николя Жюбер. Он из савата пришёл, техника нестандартная, удары ногами с разворота, с подсечками. И очень вязкий, плотный. Первый раунд я проиграл — он меня переиграл на дистанции, не давал войти. Второй — тоже его, я пропустил хай-кик, поплыл немного. В перерыве тренер орёт: «Толя, давай ближе, не давай ему разбегаться, ломай дистанцию!». Третий раунд пошёл ва-банк. Я входил в клинч, бил по корпусу, не давал ему дышать. Где-то за минуту до конца поймал его левым боковым, он качнулся, я добил правой — и он упал. Встал на счёт восемь, но судья посмотрел в глаза и остановил бой. Победа нокаутом. Золото.

Помню тот вечер. Мы с Пашкой Скворцовым стояли обнявшись — он тоже чемпионом стал, в своей категории. Фотографы щёлкали, мы оба с медалями на шеях, уставшие, счастливые. Пашка тогда подмигнул: «Ну что, старик, дождались?». А я думал об Оле, она на трибуне сидела, Марине тогда уже восемь лет было, с бабушкой осталась. Оля плакала. Потом, когда спустился, обняла меня и сказала: «Я горжусь тобой». Это лучше любой медали.

Потом был банкет, поздравления, но я не любитель шумных компаний. Посидели с Пашей, выпили по бокалу шампанского, поговорили о будущем. Он тогда сказал: «Толь, мы ещё покажем себя». И показали. Клуб создали, воспитали не одно поколение. А Костя Тараненко после того чемпионата прислал телеграмму: «Молодец. Горжусь, что с тобой дрался».
Марина пошевелилась во сне, вздохнула, перевернулась на другой бок, уткнулась носом мне в плечо. Я погладил её по голове, как в детстве. Она тогда, маленькая, тоже так засыпала у меня на руках. А я боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. И сейчас боюсь.

Оля... Как же мне тебя не хватает.  Особенно в такие минуты. Когда Марина засыпает рядом, когда вспоминаю то лето, тот чемпионат, тот вечер. Ты сидела в первом ряду, махала мне рукой. Я видел твои глаза даже сквозь софиты. Ты верила в меня. Ты всегда верила.

А через год тебя не стало. Ты ехала с работы, стояла на проспекте Мира, в левом ряду, чтобы повернуть налево. Начала поворачивать и какой-то пьяный идиот на скорости врезался в твою девятку. Я помню до мелочей тот страшный вечер, звонок по телефону, разорвавший мою жизнь на две половины – до и после, как тряслись мои руки, когда я одевался, как бежал не разбирая дороги два квартала на проспект Мира, как чуть не убил этого придурка, отобравшего тебя у меня, помню, как три дня сидел в больнице около двери в реанимацию. И самое страшное – когда вышел врач и сказал, что они сделали все, что можно,  я сижу и не могу встать с места, потому что надо идти домой, сказать об этом Маринке, а слов нет. И слез тоже нет. Только одна холодная пустота... Похороны... Нет, всё, хватит!!!

В военном училище нас учили терпеть, не ныть, идти до конца. Хромов говорил: «Бой выигрывает тот, кто может терпеть на один удар больше, чем противник». Я терпел. Терпел в училище, терпел на ринге, терпел, когда ты ушла. А сейчас терплю, потому что надо растить Марину. И я вырастил. Хорошая у нас дочь, Оля. Ты бы гордилась.

Снег за окном всё идёт. Часы показывают половину четвёртого. Завтра понедельник, снова работа. А сейчас — тишина, дыхание дочери, воспоминания. Я закрываю глаза и вижу то фото: мы с Пашкой после награждения, молодые, сильные, в расцвете. Медали блестят. Пашка улыбается во весь рот, я чуть сдержанней, но внутри — эйфория. Тогда казалось, что вся жизнь впереди, что горы можно свернуть. Мы и сворачивали. А теперь... Теперь я учу других сворачивать горы. И Марину учу. И она справится.

Справимся, Оль. Обещаю.

Я осторожно высвободил плечо, подложил Марине подушку, накрыл пледом. Сам пошёл на кухню, налил воды. Посмотрел в окно на снегопад. Вспомнил, как в училище мы в карауле стояли, зимой. Мороз за тридцать, а мы в тулупах, дышим в рукавицы. И ничего, выстояли. И здесь выстоим.

Потом лёг на свою кровать, но сон не шёл. Думал о завтрашнем дне: Покидов придёт к Паше на тренировку, надо проконтролировать, Ненашеву позвонить, Бегяну. Ветрову подобрать спарринг. Жизнь идёт.

Под утро провалился в сон. Приснилось, что мы с Олей танцуем в том самом ДК, я снова наступаю ей на ноги, а она смеётся. И вокруг снег, хотя в зале тепло. И Марина маленькая бегает где-то рядом.

Утро понедельника встретило будильником в шесть. Я открыл глаза — Марина уже ушла к себе, на кухне грелся кофе. Жизнь продолжается.