12. Борьба с нигилизмом

Между "Русским вестником" и "Современником" была огромная разница в направлении, так как «Современник» представлял собою, выражаясь парламентским языком, левое, либеральное, то «Русский вестник» - ее правое, консервативное крыло. Хотя иногда не останавливался "Русский вестник" и перед критикой консервативной партии. Так в 1862 году в «Русском вестнике» можно было встретить следующее рассуждение: «Плохие те консерваторы, которые имеют своим лозунгом status quo, как бы оно ни было гнило, которые держатся господствующих форм и очень охотно меняют начала. Для таких все равно, какое бы ни образовалось положение дел; для них все равно, какая бы комбинация ни вступила в силу. Им важно знать, на которой стороне власть… Если со временем разовьется у нас политическая жизнь и образуются партии, то да избавит Бог наше отечество от таких консерваторов».

В конце 50-х и начале 60-х гг. Россия находилась накануне освобождения крестьян и целого ряда коренных внутренних реформ. Журналистским, издательским и общественным кредо Каткова была «независимость» взглядов, которую он старался всячески сохранять, даже и во вред своему положению. Он не принадлежал ни к каким партиям, и писал от себя. Единственным и главным законом, которого он придерживался в своих ежедневных публикациях, был истинный патриотизм и еще правда. "Газета моя, — писал Михаил Катков, — была исключительно моим органом… Ни с кем, ни в какой солидарности не находясь, я свято блюл свою независимость. Высказывал только то, что считал, по своему убеждению и разумению, полезным безо всякого лицеприятия или пристрастия".
 
В самом начале 60-х годов он открывает в «Русском вестнике» особый отдел под названием «Литературное обозрение и заметки», в котором вступает в полемику с «Современником». Кроме того, он вступает в оживленную полемику и с Герценом. Против Герцена он восстает с большею решительностью, находя его деятельность безусловно вредною. Он бросает Герцену в лицо укор, что тот не принимает никакого участия в положительной деятельности, направленной к обеспечению интересов русского народа, а ограничивается одною лишь скептическою критикою, имеющею весьма печальные последствия, так как она отражается самым невыгодным образом на молодежи и делает ее неспособною к полезной деятельности в сфере реальных интересов, выдвинутых самой жизнью. Он возлагает на Герцена ответственность за участь многих молодых людей. В статьях его по поводу романа Тургенева "Отцы и дети" он признает нигилизм большим злом, но предостерегает против всяких репрессивных мер. «Стеснения и преследования,—говорит он, - оказывая только паллиативное действие, могут с течением времени только усилить болезнь и сделать ее хроническою». Наилучшим средством против нигилизма он признает «усиление всех положительных интересов общественной жизни».

В начале 1861 года в издании «Русского вестника» произошла перемена. Журнал распался на два издания: «Современная летопись» отделена была от остального текста и составила отдельное еженедельное издание, на которое открыта была подписка особо. Таким образом, политические вопросы в узком смысле, как внешние, так и внутренние, были выделены из «Русского вестника». Заведование этим новым изданием принял на себя, однако, не Катков, а Леонтьев. Но зато он с конца 50-х годов Катков решительно начинает признавать своею специальностью обсуждение вопросов так называемой высшей политики, которая у нас в значительной степени отождествляется с борьбою против отрицательных течений нашей общественной мысли. Полемика Каткова с Герценом и отчасти с Чернышевским (в статье о Пушкине) была началом этой борьбы, к которой он так часто возвращался впоследствии.

В конце 50-х- начале 60-х гг. в России появились отрицатели всего и вся. Сегодня их называют оппозиционерами, а тогда это были нигилисты. Они были недовольны всем, что происходило в стране, в обществе. Причем самое поразительное: возникли нигилисты как раз в начале царствования Александра II, который и начал реформы в застоявшейся России. И главная реформа - отмена крепостного права. А кроме этого - преобразования в сфере образования, армия строилась на новых принципах, совсем иная судебная система.

Но нигилистам все не так! Они объявляют войну власти. Чиновник министерства просвещения Мещерский описывает ситуацию: "Время было странное и недоброе. Чем более правительство отделялось от Николаевских преданий, склонялось к реформам, к уступкам либеральным теориям, тем сильнее сказывалось недовольство, тем более росла оппозиция". А Герцен был голосом нигилистов. В его "Колоколе" - статьи, поддерживающие всех, кто против власти, кто расшатывает государственные устои.

Жестокие и бессмысленные акции нигилистов переворачивают взгляды Каткова. Да, он согласен, что реформы часто половинчатые, что совершают их люди прежнего строя, но ведь ничего сразу не делается. Западничество, либерализм, англоманство молодого Каткова выветрились во времена царствования Александра II.

Нигилиста Базарова описал Тургенев в "Отцах и детях" В 1862 году. Но сам термин "нигилист" был придуман совсем не Тургеневым, а Катковым и появился впервые в его статьях в Русских ведомостях.

С конца 50-х и начала 60-х гг. середины 1860-х гг. общественному спокойствию России стали серьезно угрожать умножившиеся нигилисты всех мастей. Катков бесстрашно вступал в полемику против "отрицателей" или "нигилистов" из “Современника” и “Колокола” и отстаивал консервативную, патриотическую позицию. А. Герцен раздраженно писал о Каткове: «Либеральный публицист... бросил за борт либерализм, конституционализм, поклонение Европе... внезапно почувствовав себя неистовым патриотом».

В эти годы в России царил Герцен, хоть и не жил в России. Время было странное и недоброе. Чем более правительство, увлекаемое явными и подпольными течениями, отделялось от Николаевских преданий, склонялось к реформам, к уступкам либеральным теориям, тем сильнее сказывалось недовольство, тем более редели ряды его сторонников и росла оппозиция.

В это время стал слышнее голос жившего в Лондоне Герцена. Далеко не одни его дарования дали ему огромное значение, а почти всецело обстоятельства времени.
Со времени его выезда из России она успела значительно измениться. К тому же понятия его и о прежней России не могли быть верны, так как тогда он на все смотрел предубежденными глазами неудовольствия и, конечно, уязвленного самолюбия.

Неподготовленный к многочисленным вопросам, выступившим тогда на очередь (к крестьянскому, впрочем, все считали себя тогда подготовленными и специалистами, конечно), с умом более саркастическим, чем критическим, он не мог контролировать тот материал, который стекался к нему со всех концов России для напечатания его в «Колоколе», а тем менее зрело изучить и обсудить вопросы государственной важности. Да он и не контролировал и не изучал. Окруженный другими эмигрантами и поклонниками из России, кадившими ему и превозносившими его ум и значение, он вскоре признал себя, – весьма серьезно, – способным руководить судьбами России и судить, и рядить обо всем безапелляционно.

К нему стекались жалобы, брань, клевета, интрига, подчас случайная правда, но заурядно обильная неправда, которую так широко плодит сознание безответственности и бесконтрольности, да еще в такое шаткое и смутное время. Провалившийся студент или гимназист, озлобленный против наставников, коллежские секретари или советники, обойденные чинами, неудачники всех видов, облекавшие личные дрязги
в гражданскую скорбь, тайные советники, подставлявшие ножку сослуживцу, точно так же как профессоры, в поте лица работающие революции ради и министры или будущие министры, подготовлявшие реформы или борющиеся с помощью подобного оружия против несогласия прочих министров или самого Государя, – все писало Герцену, все это наполняло портфели редакции и засим по прихоти издателя «Колокола» разносилось
по всем углам России. Припомним, что при очевидном содействии петербургских канцелярий этот «Колокол» пользовался услугами почты. Только не желавший его не получал (мнимо-тайными путями). Последствия подобного порядка вещей были возмутительны. Обвинялись по произволу те или другие лица, а возражать, оправдываться не было возможности. Легко себе представить, как освещались серьезные вопросы дня… Всего пагубнее было влияние на молодежь. Ослепленная, увлеченная проповедником, жившим в полной безопасности в Лондоне, она гибла…

Поразительно, но выпуски "Колокола" рассылались по почте. Журналист Феоктистов свидетельствует: "Что касается вообще нашей публики, не приготовленной к восприятию каких бы то ни было серьезных идей и вследствие сего относившейся с любопытством почти истерическим ко всему запрещенному, воспринимавшей это запрещенное без всякой критики, то Герцен тотчас же сделался для нее авторитетом. Если иногда даже старики поклонялись ему, то о молодежи нечего и говорить".

«Колокол» был сильным орудием для воздействия на официальное правительство. Действительно, влияние в то время Герцена было изумительно. Рассказывали, что о нем часто была речь при Дворе, что как-то на разводе Государь громко поздравил одного генерала с тем, что он попал в «Колокол»… В Лондон направлялись вереницами паломники к нему на поклонение.  Положение было баснословное и казалось безвыходным. Цензурою в России управлял министр народного просвещения, А. В. Головнин, человек ума замечательного и властолюбия безграничного. Он, к изумлению людей благонамеренных, ясно понимавших положение, успел убедить правительство, что допущение в печати гласного возражения на герценские произведения представляло величайшую опасность, что для блага России требовалось, чтобы имя Герцена вовсе не являлось в печати.

Таким образом, по всей России рассылался «Колокол», но отвечать ему было запрещено!.. В это время Михаил Никифорович добился от властей разрешения на публичную полемику с Герценом на полях своих изданий. И вот в это время, в эпоху безграничного владычества Герцена, вдруг послышалась речь Каткова – твердая, мудрая, властная… Камень, брошенный мощной рукой, попал прямо в цель. Скудельный божок дал трещину с самой макушки до подножия. Вскоре новый удар – и божок рухнул в прах. Остались одни черепки.

В 1862 году в двух столицах распространяется прокламация, подписанная "Молодой Россией", в которой призывы свергнуть царя, физически уничтожить "императорскую партию". Герцен восторженно поддержал эту акцию: "Хвала вам! Вы начинаете новую эпоху. Исполин просыпается!"

И тут вступает Катков. Из единомышленников Герцен и Катков превратились в политических противников. Катков бросает Герцену обвинение: "Вы презираете участие в созидательной деятельности, интересы и права русского народа у вас на последнем месте, а главное для вас - глумливая критика всего и вся. Россия вступила в новую эпоху - эпоху реформ и перемен, а вы продолжаете звать к топору". Катков требует: "Хватит дурить молодежь утопическими идеями, возбуждать ее призывами к восстанию, пора браться за дело".

О самом Герцене Катков отозвался презрительно: "Он остался все тем же - недоносок на поприщах, кипящий раздражением пленной мысли, бесспорно утвердивший за собой только одно качество, качество бойкого остряка и кривляки". И указал на самое уязвимое место в позиции Герцена: призывает молодежь идти на смерть за никчемные идеалы, а сам живет в прекрасном особняке, пишет обличительные памфлеты в комфортабельном кабинете, наслаждается всеми благами жизни. Как отмечал один из тех, кто посетил лондонского страдальца за Россию: "Герцен в Лондоне жил русским барином: занимал хороший дом-особняк, мебель и убранство, вся обстановка - на широкую ногу. Он ни в чем себе не отказывал".

По мнению Каткова, причина популярности в России Герцена - недостаточное развитие общества, науки и человеческой личности, и потому "несколько господ, которым нечего делать, несколько человек, неспособных контролировать свои собственные мысли, считают себя вправе распоряжаться судьбами народа с тысячелетнею историей, предписывая законы его неучащейся молодежи и его недоученным передовым людям".

Катков саркастически отзывается об эмоциональной и возвышенной патетике, свойственной герценовским статьям: "А чтоб им было веселее и чтоб они не одумались, он перебирает все натянутые струны в их душе, он шевелит в них всю эту массу темных чувствований, которые мутят их головы, он поет им о тоске ожидания, поет о святом нетерпении".

Статья "Заметки для издателя "Колокола" пошатнула авторитет лондонского звонаря в России, но его фигура все же оставалась притягательной. Окончательно похоронил Катков "Колокол" и свел практически к нулю влияние Герцена на русское общество в 1863 году, во время польского восстания.

Появление нового Давида вызвало в России неописуемое изумление. Истина до того яростно засияла, что пришлось им все-таки, хоть нехотя, зажмурить глаза. Михаил Никифорович вспоминал, что вслед за появлением первой его статьи о Герцене ему пришлось быть на каком-то торжестве. «Вхожу я и вижу, что для официального мира я какой-то очумленный. Все бегут от меня, и прежде всех и дальше всех убежал – жандармский полковник…»

Победа была полная, но для блага России он с первого шага уже, очевидно, был готов жертвовать всем. Редко в жизни приходится быть свидетелем такого разительного и быстрого торжества правды над неправдою, света над тьмою. Лондонский кошмар исчез.

Оставался тот же Герцен, печатался тот же «Колокол», но значение его было утрачено – его не читали… Паломники исчезли. Вскоре дошедши уже до поддержки Бакунина в его слабоумной экспедиции, имевшей целью чуть ли не завоевать в пользу польских повстанцев Россию с моря, «Колокол», жалко дребезжавший с минуты появления статьи Каткова, умолк навеки где-то в Швейцарии.