Пепел не плачет. Акт 2 Тело Христово. Глава 9

Подвал заброшенной церкви Святой Агнесы не видел света уже тридцать лет. Конрад нашёл это место по намёкам Бартоломео, старую, полуразрушенную капеллу на краю Бычьего форума, где когда-то останавливались паломники из Африки. Теперь здесь не останавливался никто. Крыша провалилась в алтарной части, сквозняки гуляли по нефу, выстужая камни, и только подвал, уходящий глубоко под землю, хранил остатки тепла, сырого, плесневелого, но всё же тепла.

Анна сидела на груде битого кирпича, привалившись спиной к стене. Губа у неё распухла ещё сильнее, под глазом наливался синяк. Второй охранник успел зацепить её прежде, чем Конрад добил его. Она не жаловалась. Только изредка касалась пальцами шишки, проверяя, не началось ли воспаление.

Бартоломео стоял у единственной свечи. Свеча была толстая, похоронная, каких много жгут в церквях за упокой души. Он зажёг её полчаса назад, когда они спустились сюда, и теперь смотрел на огонь, не мигая. Пальцы его дрожали сильнее обычного — мелкой, непрерывной дрожью, которая передавалась плечам, шее, уголкам рта.

Конрад сидел напротив, положив меч на колени. Ларец с костью Петра лежал за пазухой, он не выпускал его из рук с той минуты, как взял в лаборатории. Синий бархат грел грудь, напоминая о том, что они не зря спустились в катакомбы.

— Ты хотел поговорить, — сказал Конрад.

Бартоломео вздрогнул, будто очнулся от сна.

— Да, — сказал он. — Да. Я должен… ты должен знать. Всё.

Он перевёл взгляд со свечи на Конрада, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Анна поёжилась. Не страх или вина. Что-то другое — глубже и старше.

— Ты знаешь, откуда берётся благодать?

Конрад молчал.

— Церковь говорит — от Бога. Через мощи святых, через молитвы праведников, через заступничество угодников. — Бартоломео усмехнулся — криво, беззубо, страшно. — Врут.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Голос у него был сухой, шелестящий, как гербарий, как старый пергамент, который рассыплется, если коснуться неосторожно.

— Благодать — это вещество. Химическое. Оно выделяется в момент смерти. Не любой смерти — только той, что наступает после долгой агонии. Когда тело и дух доведены до предела. Когда человек уже не человек, а одна сплошная боль.

Анна замерла.

— Нервная система, — продолжал Бартоломео. — В момент сильнейшего стресса, на грани гибели, выделяет субстанцию. Раньше её называли «елеем мучеников». Думали, это слёзы ангелов. А это просто химия. Организм сам себя переваривает, и в этом соку можно законсервировать кость.

Конрад смотрел на него не мигая.

— Дети, — сказал он.

— Дети. — Бартоломео кивнул. — Взрослые тоже годятся, но у них кость уже старая, пористая, держит плохо. У детей — плотная, гладкая, как слоновая кость. И агония у детей длится дольше. Они живучие. Их можно убивать неделями.

Анна закрыла глаза.

— Процесс простой, — голос Бартоломео стал ровным, почти лекционным — так, наверное, он читал когда-то лекции в Ватиканской школе палеографии. — Ребёнка похищают. Вводят сыворотку, которая не даёт телу умереть слишком быстро. Заставляют молиться. Часами. Сутками. Без еды, без воды, без сна. Тело слабеет, дух ломается, но боль остаётся. В какой-то момент наступает просветление — так это называют в документах. Последняя вспышка сознания. И в этот момент сбор урожая.

— Как? — спросила Анна, не открывая глаз.

— Костная ткань впитывает вещество. Лучше всего: череп, позвоночник, длинные кости рук и ног. После смерти тело усыхает, превращается в мумию. Останется только то, что нужно. Остальное сжигают.

Она открыла глаза.

— Я видела это, — сказала она тихо. — В базилике. Мальчик. Двенадцать лет. Ему ввели иглу в глаз, и тело усохло за секунды. Осталась только рука. Её завернули в синий бархат.

Бартоломео кивнул.

— Стандартная процедура. Для реликвий второй и третьей категории. Первая категория требует больше времени. Абсолютные реликвии — особый случай.

— Абсолютные, — повторил Конрад.

Голос его прозвучал глухо, как удар по пустой бочке.

— EX-класс, — сказал Бартоломео. — Тела, которые можно использовать многократно. Они не разлагаются, не теряют силу. Их подключают к системе жизнеобеспечения — трубки, насосы, фильтры. И они работают годами. Десятилетиями.

Он помолчал.

— Таких немного. Десятка два на весь Санктум Санкторум. Твоя дочь — одна из них.

Конрад не шевельнулся.

— Откуда ты знаешь?

— Я работал в архиве. — Бартоломео отвернулся к свече. — Тридцать лет. Я вёл учёт. Каждое имя, каждую дату, каждую категорию. Я своими руками записывал: «Маргарита, 8 лет, поступила 3.09, доставка 17.12, категория EX». Я думал, это просто бумага. Просто отчётность.

Голос его дрогнул.

— Ты понимаешь, Конрад? Я сидел в тёплом кабинете, пил горячий шоколад и записывал имена детей. Я знал, что с ними делают. Я не спрашивал. Это была не моя работа — спрашивать. Моя работа была — записывать.

Он замолчал. Дрожь в пальцах усилилась, свечной огонь заплясал, отбрасывая на стены чудовищные тени.

— Потом пришла женщина, — сказал Бартоломео тихо. — Молодая, красивая. Искала дочь. У неё была монета, такая же, как у тебя. С датой и клеймом. Я сказал: «Обратитесь в Канцелярию». Она сказала: «Я обращалась. Мне сказали, что её нет в списках». Я заглянул в архив. Она была. Я сказал: «Я ничего не могу сделать». Она заплакала и ушла.

Пауза.

— Через месяц её нашли в Тибре. С перерезанным горлом. А девочка её — она до сих пор в Санктум Санкторум. EX-класс. Сохранена для дальнейшей эксплуатации.

Бартоломео поднял на Конрада глаза.

— Я пошёл к Торквато. Сказал, что так нельзя. Что мы не имеем права. Что Бог…

Он горько усмехнулся.

— Торквато слушал очень внимательно. Кивал. Улыбался своей тихой улыбкой. А через три дня меня вызвали в Канцелярию и сказали, что я уволен за растрату. Я пытался спорить. Меня связали, положили на стол и отрезали нос. Без анестезии. Без благодати. Просто тупым ножом, чтобы больнее.

Анна смотрела на его лицо, на два овальных отверстия, прикрытых грязной повязкой, на рубцы вокруг, на изуродованную переносицу.

— Потом вышвырнули на улицу, — закончил Бартоломео. — Сказали: «Живи, если сможешь. Если нет, туда тебе и дорога».

В подвале стало тихо.

Свеча горела ровно, оплывая воском на кирпичный пол. Где-то наверху, в провалившейся крыше, гулял ветер — тонко, жалобно, как брошенный щенок.

— Я не святой, Конрад, — сказал Бартоломео. — Я не герой. Я тридцать лет записывал имена и пил горячий шоколад. А когда попытался что-то сделать, было уже поздно.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали.

— Я просто трус, который опоздал на десять лет.

Конрад молчал.

Очень долго. Так долго, что Анна перестала дышать, а Бартоломео опустил голову, уставившись в пол.

— Где вход? — спросил Конрад.

Бартоломео поднял глаза.

— Что?

— В Санктум Санкторум. Где чёрный ход?

— Ты не понимаешь, — Бартоломео замотал головой. — Туда нельзя войти. Там стены в три локтя, там охрана с боевой благодатью, там система ловушек, которую проектировали лучшие инженеры…

— Ты сказал, чёрный ход.

— Дренажные каналы. Под всем Квириналом. Там вода по пояс, там крысы, там тьма, в которой можно заблудиться навсегда. И даже если ты найдёшь путь — как ты пройдёшь охрану?

— Я не собираюсь проходить охрану.

Бартоломео замер.

— Я собираюсь перерезать трубки, — сказал Конрад. — Все, до одной. Система жизнеобеспечения питает не только абсолютные реликвии. Она питает Конклав.

Анна смотрела на него с новым выражением.

— Ты хочешь убить их, — сказала она.

— Я хочу, чтобы они перестали пить мою дочь.

Бартоломео открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Это самоубийство, — выдохнул он.

— Возможно.

— Тебя поймают. Будут пытать. Сожгут.

— Возможно.

— И даже если ты успеешь перерезать трубки — это не вернёт её. Она мёртва уже десять лет. Её тело живо, но её там нет.

Конрад посмотрел на него. Впервые за весь разговор. Прямо, в глаза.

— Ты веришь в Бога, Бартоломео?

— Я… не знаю. Раньше верил. Теперь…

— Я не верю. Ни в Бога, ни в душу, ни в жизнь после смерти. Я верю только в одно: моя дочь лежит на столе, и из неё по капле высасывают жизнь, чтобы старики в золоте могли не умирать. Я хочу, чтобы это прекратилось.

Он встал. Меч звякнул, ударившись о кирпич.

— Если я умру, значит, умру. Но сначала я попробую.

Бартоломео смотрел на него снизу вверх, и в глазах его было что-то, чего Конрад не видел раньше. Может быть, уважение. Может быть, зависть. Может быть, просто усталость.

— Я покажу, — сказал Бартоломео. — Чёрный ход. Дренажные каналы. Я помню карту.

Он поднялся, опираясь на посох, и пальцы его дрожали, но голос звучал твёрже, чем когда-либо за последние пять лет.

— Только знай: обратной дороги не будет.

Конрад кивнул.

— Я знаю.

Анна тоже встала. Поправила рясу, запахнула ворот, скрывая синяк на шее.

— Я с вами, — сказала она.

— Ты не обязана.

— Ты уже говорил это.

— И повторю.

— А я уже отвечала.

Конрад посмотрел на неё. Долго. Пристально. Потом кивнул — чуть заметно, одними глазами.

Свеча догорала. Тени на стенах плясали, вытягивались, ломались, превращая подвал в чрево какого-то огромного зверя, готового переварить их всех.