Константин Кобелев

Вчерашняя встреча с отцом Константином Кобелевым стала одним из главных событий в моей, уже не такой молодой, жизни.
 Об этом батюшке я слышал и знал давно, но Провидению было угодно, чтобы наша встреча произошла именно во второе воскресенье Великого поста.
В православной традиции этот день именуется Неделей святителя Григория Паламы, или Неделей светотворных постов.
 Церковь совершает память архиепископа Фессалоникийского — богослова, философа и систематизатора исихазма.

Григорий Палама учил о возможности реального приобщения человека к Богу через молитву и аскетический подвиг. Исихия, как поясняют пастыри, — это не только внешнее безмолвие, но и внутреннее состояние сердца и ума, освобожденное от мирской суеты, позволяющее душе сосредоточиться на созерцании Творца.
 В тот день, сам того до конца не осознавая, я прикоснулся к этому свету — через человека, который стал для меня его проводником.

Отец Константин исповедовал меня, а после службы уделил время для разговора «по душам».
Я говорил о том, что тревожит и заботит, а батюшка слушал мои душевные немощи с таким вниманием, словно бережно принимал их в свои ладони.
Он держал меня за руку и смотрел прямо в глаза — казалось, в самое сердце.

Позже я вспомнил одно давнее интервью, где отец Константин объясняет, почему служит именно в Бутырке, в храме при одной из самых суровых тюрем России:

«Я служил в Краснопресненской тюрьме, помогал там сыну отца Глеба — священнику Иоанну Каледе. А в 2005 году меня перевели в Бутырку. Когда я впервые посетил это место, тамошний батюшка, отец Иоанн Власов, стал рассказывать о новомучениках, пребывавших в Бутырке. Так я узнал, что здесь находился священномученик Сергий Мечев. А его духовным чадом была моя крестная. После этого у меня уже не осталось сомнений: мое место здесь».

Кстати, 29 марта я сам собираюсь в Бутырку — батюшка пригласил меня на одно богоугодное дело.

Но была еще одна поразительная деталь. Когда отец Константин узнал, что моя малая родина — город Елец, он радостно удивился и рассказал, что знает и дружит с родственниками отца Нектария.
 В Ельце, в скромной квартирке на втором этаже, с 1958-го по 1985-й год жил пастырь советской интеллектуальной элиты — иеросхимонах Нектарий, в миру хирург Николай Овчинников.
Он крестил режиссеров Рениту и Юрия Григорьевых, Роллана Сергиенко, стал крестным отцом Валентина Распутина.
 В этом доме до сих пор живут его родные — внук Федор Овчинников с семьей.

Любая экскурсия по Ельцу непременно сворачивает на улицу Шевченко.
Здесь стоит одна из древних церквей города — Введенская.
 На этом небольшом пятачке сплелась в узел история всей России.
 В одном из домиков вырос Иннокентий Херсонский — член Российской академии наук, проповедник, участник первой обороны Севастополя в 1854–1855 годах. В Введенскую церковь ходил философ Василий Розанов.
В Елецкой мужской гимназии учились первый нарком здравоохранения СССР Семашко, философ Сергий Булгаков, народный художник Николай Жуков, Иван Бунин и Михаил Пришвин.
И здесь же, в двадцатом веке, в маленькой квартире, старец Нектарий принимал тех, кто искал Бога в безбожные годы.

«Бога боишься — никого не боишься, Бога не боишься — всех боишься», — любил повторять он.
 Вчера в храме святителя Николая в Бирюлёво я с особой остротой почувствовал правду этих слов.
А вскоре, надеюсь, переступлю порог храма Покрова Пресвятой Богородицы при Бутырской тюрьме, где служит этот добрый пастырь с большим и нечерствым сердцем.

И еще одно имя я обязан здесь упомянуть — мою дорогую подругу Катю Садур.
 Ведь во многом благодаря ей и состоялась эта встреча, которая теперь останется со мной навсегда.
Eкатерина Садур ,Катя, дорогая.

 Отче Константин говорил со мной о Нине Николаевне Садур — делился тем, как  уходила она в свои последние дни.
 И снова меня обожгла  утрата от этого разговора.
С защемившей сердце тоской, с ощущением, что в моем пространстве навсегда поселилась тишина.
Не выдержав, сказал ему:
«Как же пусто и горько без неё, батюшка…».
 А он посмотрел на меня и ответил неожиданно с теплом в голосе:
 «Не надо так ни думать, ни говорить. Она — с нами. А там, где она теперь, — там легко».

И эти его слова вдруг перевернули что-то во мне.

Я вдруг понял, о чём он.
 И ещё ,ведь
я хорошо знаю, что значит быть среди тех, кто по ту сторону свободы.
 Среди людей, которых называют «падшими».
 Там, в этой среде, никакая маска не удержится — там «не проканает», как говорят за решёткой, ни фальшь, ни равнодушие.
Там остается только подлинное. Обыватель, даже самый добросердечный, может лишь сочувствовать заключённому — жалеть его издалека, с берега своей благополучной жизни.
 Но священник истинный идёт дальше: он должен не просто сочувствовать, но сопереживать.
А это значит — добровольно войти в чужую боль, стать рядом, разделить тот мрак, что разъедает душу.
И выдержать это можно только одним — любовью.
Любовью к человеку, даже самому падшему, даже забывшему свой образ Божий под слоем копоти и греха.

И теперь я думаю:
 Нина Николаевна, наверное, умела именно так.
Сопереживать.
Не отстраняясь, не жалея свысока, а проживая чужую боль как свою.
Потому и память о ней так остра, потому и пустота без неё так велика.

Но отец Константин открыл мне и другое: эта пустота — не отсутствие.
Есть такая глубокая мысль у святых отцов: когда человек уходит в вечность, он не исчезает, а становится присутствием в ином измерении.
И там, где сейчас Нина Николаевна, действительно легко.
Нет земной тяжести, нет болезни, нет разлуки.
Только свет, в котором она видит нас и, может быть, ещё сильнее любит.

И я начинаю понимать: наша грусть по ушедшим — это не стена между мирами.
 Это мост.
И по этому мосту к нам всё равно приходит их любовь — только теперь уже без примеси земной скорби, чистая, как воздух горных вершин.