Очерк 11. Кавказ. Между вылетами. 1998-2002

Этот очерк, посвящённый следующему периоду службы Валерия Катаева, я хочу приурочить к сегодняшнему дню памяти. 21 год назад, 10 марта 2005 года, произошла катастрофа, унёсшая жизнь Валерия, всех членов экипажа и пассажиров вертолёта. Но мне хочется, чтобы особенно сегодня его вспоминали  живым, молодым, любящим профессию, принимающим жизнь с юмором, теплотой, со всеми её сложностями и радостями. Об этом периоде сохранилось множество писем к его девушке, к друзьям. Я буду цитировать их, чтобы Валера сам мог нам рассказать о событиях службы 1998-2002 гг.



Для Валерия Павловича Ставрополь стал не просто местом службы, а  тыловой базой и островком хрупкого мира в эпицентре бури. Сюда он возвращался из своих чеченских командировок, здесь, в собственной квартире в новом доме, на короткое время мог смыть с себя пыль дорог и пороховую гарь. Но даже здесь, в относительно мирном городе, война была его главной работой.

«Летаешь и летаешь»


В конце лета 1998 года Валерий после трёхлетней службы в Таджикистане возвращается в в/ч 2464, в Ставропольский край.
Его полк в Ставрополе был той силой, что обеспечивал функционирование всего кавказского рубежа. Отсюда вертолёты улетали во Владикавказ, а также на аэродромы, которые были уже передним краем. В письмах он рассказывает об этой жизни без прикрас: бесконечные командировки, налеты, составлявшие за год больше, чем за два предыдущих вместе взятых:
«В день по 16-18 вылетов делали несколькими бортами. Даже 31-го декабря  летали. В общем, выкладывались полностью».
Валерий о своей работе говорил скупо, по-деловому, иногда — с горькой иронией. Но в этих строчках, разбросанных по письмам, осталась подлинная, непричесанная правда о том, что значило быть «воздушным рабочим войны».
«Этим мне и нравится Северный Кавказ, что летаешь и летаешь, — писал он  в одном из писем. — Причём задания довольно-таки сложные, но интересные. Пожалуй, по всей России уже не осталось такого боеготового полка, как наш».
За этими словами стояли сотни часов налёта, десятки тонн перевезённых грузов, бесконечные рейсы на заставы, отрезанные от мира горами. Вода, продовольствие, боеприпасы, смена личного состава — всё это входило в функции пограничной авиации на Кавказе.
«В среднем у нас за командировку (20–30 дней) бывает по 50–70 часов налёта. Для авиации ФПС это достаточно много — годовая норма 50 часов», — объяснял он в письме, словно отчитываясь перед невидимым начальством. Но следом прорывалось другое: «Летаю инструктором, показываю читинским экипажам наши заставы и особенности наших полётов».
Он передавал свой опыт экипажам, которые прибывали из других регионов России. Вот что он писал: «Приехали ребята с далёкой Камчатки и Чукотки к нам на два месяца. Всё бы хорошо, но они гор настоящих близко не видели и на Ми-8МТ летать не умели. Их отправили в Кочубеевку. Там их чуть-чуть подучили. И теперь нам предстоит научить парней по-настоящему не бояться гор и как уберечь себя на войне. Громко сказано — война, но лучше в этом случае настроиться на худшее, чтобы не расслабляться». Валерий не романтизировал свою работу. Он просто делал её — день за днём, вылет за вылетом.


«Кусочки скалы ровно на три колеса»


Самое страшное на войне в горах, по словам Валерия, заключалось не столько  в противнике, сколько в самой земле. Она не прощает ошибок. Валерий знал это очень хорошо.
«Пришлось проверить себя на настоящих горах, — писал он после одной из командировок. — Я имею в виду посадки на площадки на высоте около трёх километров. Причём площадками их можно назвать чисто условно. На самом деле порой это были кусочки скалы ровно на три колеса».
Три колеса вертолёта — и скала. Ни сантиметра запаса. Ветер в ущельях «крутит как хочет», а внизу — пропасть. И надо сесть. Потому что там, на этой площадке, ждут те, кому нужна вода, еда, помощь.
«В этой командировке я заново самоутвердился, почувствовал себя снова полноценным лётчиком, — признавался он. — Долго же в горах по площадкам не летал, теперь восстановился и стало как-то поспокойнее, тем более что получил похвалу старого, мною уважаемого лётчика. А это очень важно».
Он не искал чужих похвал. Но признание тех, кто сам прошёл через это, значило для него больше любых наград.


«Первая же пуля попала в командира»


Война приходила не только в череде собственных вылетов. Она приходила известиями.
«Сегодня 9 дней, как погиб наш комэска», — эта фраза в письме стоит отдельно, без пафоса, без подробностей. Потому что подробности — слишком страшные, чтобы писать о них любимому человеку. Но через несколько строк он всё же расскажет:
«Их обстреляли под Нестеровской, когда возвращались с границы на Гизель. Первая же пуля попала в командира. Хорошо, что штурман не растерялся. Пробили бак, гидросистему, только топливо с маслом лились прямо в грузовую кабину. Потом посчитали — 38 пробоин. Штурман сумел дотянуть до Гизели и посадить в поле. Командир был ещё жив, но без сознания. Буквально через 3–4 минуты мы их нашли и сели рядом. До госпиталя он не доехал».
38 пробоин. И несколько минут, которые решили всё. Это была не киношная война. Это была война, где смерть приходила быстро и буднично.
«Пропал наш горбатый в Чечне — Толик, Васька, лейтенантик молодой, — пишет он в другом письме. — Я вчера ехал в поезде, а они где-то в горах падали. Но их всё равно найдут, пусть немного замёрзших, оголодавших, но живых».
Он хотел верить. Потому что без этой веры оставалось только считать чёрные даты в блокноте, где с каждым годом этих дат становилось всё больше.
В одном из писем к Тане он пишет: ««Ещё в начале этой войны один подполковник из Кочубеевки про нас стих написал:
Река Аргун не то что Волга, но та же самая вода.
Война в Чечне кому недолго, а для кого-то навсегда».
Война не отпускала — даже когда ты сам возвращался живым, она забирала других. И каждый раз, садясь в кабину, Валерий знал: сегодня можешь не вернуться ты, а завтра — тот, кто сидит сейчас за соседним столом.
Но он продолжал летать.


«Лётчик жив — полёт удался»


Однажды он написал фразу, которая стала его девизом, его кредо, его завещанием:
«Какой у нас основной девиз? Лётчик жив — полёт удался. Лётчик в более широком понимании, то есть экипаж и люди, за кого мы отвечаем».
Он, конечно же, не считал себя героем. Он просто делал свою работу. Возил пограничников в Аргунское ущелье, чтобы они «перекрыли чеченцам доступ в Грузию». Садился на узкие площадки, учил молодых не бояться гор. А в минуты затишья между вылетами Валерий писал стихи. Не для печати — для себя, для друзей. Это одно из них, написанное после возвращения его друга, Николая Юрьевича, из Чечни. В нём нет поэтических изысков, зато есть тот самый чёрно-белый мир, в котором он жил: где день идёт за три, где главное чудо — что друг вернулся живой.

Мой друг вернулся из Чечни,
Там шли бои.
Он жил в окопе на реке,
На Аргуне.
Он был там 20-ть дней всего,
Нет! Не всего –
Ему там эти дни пошли
Как день за три.
И вот сидим мы за столом
И водку пьём.
Я рад, что он пришёл домой,
Что он живой!
(2000 г.)


«Он ничего не сломал»


Эти стихотворные строки были написаны всего через несколько месяцев после того, как Валерий родился заново — в чистом поле под Энгельсом, куда он сумел посадить падающий вертолёт. Без чуда. Только за счёт мастерства.
В конце 1999 года он перегонял машину на завод. Обычный перелёт, рутинная задача — если не знать, чем она закончилась. До полосы оставалось всего несколько километров, когда в небе что-то пошло не так.
«У них выключились оба двигателя, — вспоминает Сергей Николаевич Л. — Это авторотация: винт ещё крутится, но тяги уже нет. Они начали падать».
Земля стремительно приближалась. Секунды, которые для других стали бы последними, Валерий использовал как единственный шанс. Руки сделали то, чему учили годы. Он посадил машину в поле.
«Ничего не сломал — вертолёт не перевернулся, не упал на бок. Все остались живы. На следующий день приехали техники, осмотрели — повреждений нет. Вертолёт заправили, и он своим ходом улетел на завод, как ни в чём не бывало. Никаких последствий»,  - рассказывает Сергей Николаевич Л.
Командир полка после этого инцидента наградил Валеру хорошими часами. Иногда такие подарки значат больше любых наград.
Но часы — они и на земле тикают. А на земле, между полётами, была другая жизнь. Та, что протекала в вагончиках на Гизеле, в ожидании погоды, в перерывах между вылетами. Та, о которой он тоже писал в письмах —лаконично, но с теми деталями, из которых и складывается быт.


Между небом и землёй


Когда туман садился плотным слоем, жизнь лётчиков перетекала из кабин в вагончики. Там было своё измерение — между небом, куда нельзя, и землёй, которая пока держала.
Валерий описывал этот быт кратко, но в этих скупых строчках проступает их уклад: восемь двухъярусных коек, обогреватель, который спасал, когда давали свет, телевизор с двумя программами — ОРТ и РТР, если повезёт поймать. «Антенну нужно путёвую сделать, хотели сегодня заняться, но из-за тумана и оттепели на улице ужасная слякоть, так что нет никакого желания выходить».
В такие дни время текло медленно. Кто-то отсыпался после лётных смен, кто-то просто лежал и смотрел в потолок, кто-то писал письма. Валерий искал спасения в книгах — Маринина, Куприн, Булгаков: «Стараюсь в командировке брать всякие книги для лёгкого чтения, а то нагрузки и физической, и моральной здесь и без того хватает. Книгу взял — вроде отвлёкся, ушёл от реальности».
Но главным развлечением были паззлы. Это звучит почти комично, если не знать, как выглядит жизнь в вагончике посреди войны. «За неделю собрали паззлы, которые привезли из Москвы. В прошлый раз мы эту тысячу собирали почти три недели. Вот думаем ещё заказать — может, в этот раз тысячи на две и посложнее. А то эти котята оказались хоть и славными, но довольно лёгкими. И будет весь наш вагончик в картинках из паззлов».
Картинки из паззлов на стенах — и где-то совсем рядом, за пеленой тумана, война.
Но даже в этом подвешенном состоянии, между вылетами, у лётчиков были свои ритуалы. То, что держало, не давало рассыпаться.
Одним из таких ритуалов была баня.Иногда устраивали банный день. Это было почти священнодействие. «Вчера летали только до обеда, так как командир определил банно-прачечный день. Ездили в городскую баню, смыли пыль и даже немного попарились. Обратно ехали весело». «Некоторые умудрились» — это Валерий оставляет за кадром, но понятно: смывали не только пыль, но и напряжение, и страх, и усталость. Хотя бы на несколько часов.
А вечерами, если не предвиделось ночных вылетов, могли и посидеть. «Ребята собрались за столом, накрыли, немного пьют, много общаются. Народ подобрался спокойный, можно расслабиться». Но даже в такие минуты Валерий оставался начеку. «Сегодня не пью потому, что, возможно, вечером придётся лететь». Расслабление — это роскошь, которую могли позволить себе только те, кто был уверен, что завтра можно будет выспаться.
Но даже выспавшись, даже отдохнув, он тосковал по небу. Потому что на земле даже в самом уютном вагончике он был только на постое. Дом его был там, за облаками.
«Всё равно чувствую себя не на месте, — писал он. — Лучше бы летали, а то всё время скукота была».


Привидение на борту


В командировках лётчики шутили постоянно. Потому что если не шутить — можно сойти с ума. Смех был своеобразной частью экипировки.
Валерий записывал эти шутки, хранил их в письмах, пересылал друзьям. Кроме остроумных высказываний сослуживцев, был и чёрный юмор — без него на войне тоже никак. Друг Валеры, Александр Денисюк, вспоминает, как однажды их пути пересеклись прямо в Аргунском ущелье. Пока Александр разгружался, Валера подошёл к его борту. И уже по традиции  они обменялись «талисманами на память» — на случай, если кого-то собьют.
«Подхожу к нему: "Так, дай что-нибудь на память. Вдруг тебя собьют". Он достаёт из кармана конфетку. И я ему что-нибудь из кармана достаю: "Вдруг меня собьют?"»
Конфетка. На память. Вдруг завтра не встретимся? Это не цинизм — это способ сказать о любви, дружбе на языке, который понимают только те, кто каждый день смотрит смерти в глаза.
В другой раз у Валеры ничего с собой не оказалось, и он отдал другу... зубную щётку. «Такую карманную, маленькую, складную», — уточняет Александр. Зубная щётка как символ братства. Только у них могло быть так.
Шутки были везде. Даже в подписях к вертолётам. Когда поступила команда закрасить бортовые номера из соображений секретности, просто оставлять чёрное пятно не захотелось. Так на борту его вертолёта появилось привидение из «Охотников за привидениями». Вертолёт назвали «Каспер».
Валерий пояснял: «Вот и решили стать охотниками за духами. Опять же, пограничникам веселей: они когда нас видят, хоть улыбаться начинают».
Улыбка на войне дорогого стоила. Даже ради неё одной можно было рисовать на вертолётах привидений.
А ещё были песни. В минуты затишья, когда погода была нелётной  и туман садился на Гизель плотным слоем, они собирались в вагончиках и пели. «В день прилёта славно посидели, накрыли общий стол, выпили, поговорили, а закончилось всё песнями под гитару».
Общение. Разговоры. Шутки. Песни. Это было тем, что держало на плаву, когда вокруг — горы, смерть и бесконечные вылеты.


На земле


В небе Валерий был лётчиком — собранным, точным, надёжным. На земле он был просто Валерой — компанейским парнем, с которым легко и просто.
«Мы в гости друг к другу ходили, — вспоминает Николай Юрьевич К. — Жили в одном подъезде. Он на третьем этаже, я на пятом. На рыбалку ходили вместе, шашлыки делали. Проводы, назначения — всё это встречалось, обмывалось. Правда, рыбаком Валера не был — «просто компанейский парень», - уточняет Николай.
Для него важнее было общение, компания, возможность побыть с друзьями вне службы. А увлечения были самыми простыми: музыка, рок. «Он любил слушать "Алису", Кинчева очень любил, — рассказывает Николай Юрьевич К. — Я ему гитару подарил, но он не играл на ней». Сергей Николаевич Л. добавляет: «"Чайф" Валера любил. Он музыку любил, рок особенно».
Гитара так и осталась стоять в углу — но она стала символом другого. Того, что объединяло их всех: простых, открытых, готовых прийти на помощь. Именно это и создавало ту особенную атмосферу, о которой вспоминают сослуживцы.
Атмосфера в части, по словам Сергея Николаевича, была тёплая, дружеская. «Лётный состав — все дружные ребята. К нам, к пехоте, нормально относились, с уважением, помогали друг другу. Времена тяжёлые были, 90-е, но всегда поддерживали. В общаге потом жили, в Ставрополе, — хорошие такие тёплые отношения были».
Праздники отмечали вместе, по-семейному. День авиации, День пограничников, День части — всегда собирались, накрывали столы в столовой, приглашали ветеранов. «Обязательно торжественное собрание, приказ зачитывали, награждали, — вспоминает Сергей Николаевич. - А Новый год встречали в общежитии: внизу, в небольшом зале, танцевали, а на этажах, на общих кухнях, накрывали столы и собирались все вместе».
Но иногда, чтобы поддержать товарища, требовалось нечто большее, чем общий стол. Например, украсть его у командира полка и увезти на рыбалку.Об одном из таких случаев вспоминает Александр Денисюк: «Один раз Валера так устал: командировка за командировкой. Домой приедет, постирается, опять улетает на следующий день. А командиром полка был в то время Борисыч. Мы с ним дружили. Я ему говорю: "Борисыч, давай я у тебя Катаева на три дня заберу?" Он сначала не соглашался, потом отпустил. Я Валерку забрал. Он сначала не понял: "Ты что? Как это?" Но я ему сказал, что вопрос решён, и поехали к тёще моей. На рыбалку сходили, отдохнули хорошо тогда».
Конечно же, такие дни были редкими, а потому особенно ценными. В них не было ни войны, ни приказов. Была только простая жизнь: вода, удочки, разговоры и чувство, что друг рядом.
Ради этого стоило проходить через любые передряги. Но в те месяцы, когда друзья оставались за сотни километров, это чувство дарил тот, кто помещался в сумку и спокойно летел навстречу горам. Тот, у кого было четыре лапы, мышиная расцветка и совершенно тигриный характер.


Кот-лётчик Сима


Он появился в жизни Валеры неслучайно. Подарок на день рождения от друга, Николая. Обычный серый кот «мышиной» расцветки — таких полно в любом дворе. Но этому суждено было стать особенным.
В то время Валерий развёлся с женой. Кота оставить было не с кем, а бросать друга — не в его правилах. Так Сима отправился в первую из своих многочисленных командировок.
«Я его кота на службе видел, когда сам прилетел в командировку во Владикавказ, — вспоминает Николай Юрьевич К. — Валера где-то летает, а кот бегает по двору, живёт в домике, кормят все».
Сима быстро стал своим в лётном братстве. Его кормили всем миром — кто сосиской угостит, кто ещё чем. Он жил в вагончиках на аэродроме, грелся у обогревателя, провожал экипажи на вылеты и встречал их, когда возвращались. Ребята шутили: «Пора заводить лётную книжку, записывать налёт». Сима летал с хозяином постоянно.
«В этот раз Сима полёт перенёс просто великолепно, — делился Валерий в письме. — Мы с ним летели на вертолёте. Я выпустил его в кабину, а пока летели, он добровольно забрался в сумку и там добросовестно просидел до самой Гизели».
В командировках кот чувствовал себя вольготно. Исследовал окрестности, находил друзей, даже заводил романы. «Он здесь встретил свою подружку ещё по прошлой командировке, и это вселило в него уверенность», — писал Валерий.
Был у Симы и свой характер. Мог загордиться, мог покапризничать. «Кот мой теперь на улице редко бывает по сравнению с первыми днями командировки, — замечает Валерий. — Видимо, всё уже исследовал. Основное время этот зверь породы тигриной проводит в праздном безделье, валяется на кроватях или просто разваливается на полу, когда сильно жарко». И добавляет с улыбкой: «Ты знаешь, Тань, мой кот в прошлой жизни явно был тигром. У него все повадки и позы чисто тигриные, даже лицом похож».
Своему любимому  коту Симе Валера даже стихотворение посвятил:

У меня существо есть родное,
В общем, как человек, но иное.
Сердце рвётся порой на куски
От беспочвенной, вечной тоски.
Только  слышу любимые лапки
По паркету ступают так гладко,
Будто сотканы из облаков
Или самых редчайших мехов.
В щёку ткнулась пушистая морда,
Взгляд уверенно смотрит и гордо,
Будто хочет сказать: «Не грусти,
Помогу твою ношу нести!»
Замурлычет и стужу прогонит,
Душу вылечит, страх успокоит.

Кот был частью той странной, кочевой жизни, которую вёл лётчик. Частью мира между небом и землёй, где люди жили в вагончиках, ждали погоды и снова уходили в облака. Он скрашивал одиночество, напоминал о доме, о простом тепле. О том, что даже на войне есть место для обычной, нежной привязанности.
Когда Валерий перевёлся в Москву, Сима исчез. Может, ушёл, потому что не привык к оседлой жизни. Может, просто выполнил свою миссию — хранителя и друга. Но те, кто знал их обоих, помнят: был такой кот. Летал с хозяином. Жил в вагончиках. Спал на солдатских койках. И все его любили.
Кот был живым талисманом. Таких в лётной среде не носят в кармане — они сами выбирают, с кем летать и кого ждать.
Но были у Валеры и другие талисманы — те, что помогали принимать решения, когда разум замолкал. Чёрный и белый шары, с которыми он советовался в минуты сомнений. Дракон, который всегда был рядом в кабине. И — вера. В себя, в друзей, в тех, кто ждёт на земле.


Вместо послесловия


Служба Валерия Павловича на Кавказе была периодом интенсивной, крайне опасной летной работы в условиях реальных боевых действий. Она сочеталась со сложным бытом, психологическим напряжением от постоянных потерь и глубокими размышлениями о жизни, долге и собственном месте в мире.
Таким мы и хотели его вспомнить сегодня — живым. Не павшим героем с гранита, а тем, кто умел шутить в вагончике под Гизелью, кто сажал вертолёт на «кусочки скалы», кто писал стихи друзьям и брал с собой в полёты обычного серого кота. Тем, для кого «лётчик жив» значило не просто слова, а смысл существования.
21 год назад, 10 марта 2005 года, его полёт оборвался. Но пока мы помним его таким — улыбающимся, собранным, любящим небо и своих друзей, — он действительно жив.