Об одной школьной характеристике и культуре памяти

Приговор пожелтевшему листу.

«Никогда не шёл на компромиссы».

Вот она, выжженная калёным железом строчка. Священная корова, которую с таким сладострастием пасёт выводок... Они водят меня за руку по этому тексту, как по музею восковых фигур, и ждут благоговения.

А я вижу другое.

Я вижу, как они выдернули эту фразу из живого контекста целой жизни. Сделали из неё чучело, эталон, под который теперь можно подводить что угодно. Они взяли юношу — пылкого, максималистского, с горящими глазами — и убили его, чтобы поставить на пьедестал. Они не хотят знать, кем он стал. Им нужен только этот юноша, этот удобный, несгибаемый комсомолец. Потому что с ним не страшно. Он — в прошлом. Он — законсервирован, объяснён, подшит в дело.

Но я-то знаю, что жизнь — не школьная характеристика. Знаю, что «никогда не шёл на компромиссы» — это самая большая ложь, которую только можно придумать о взрослом человеке, пробивавшемся сквозь советскую научную машину. Жизнь заставляет идти на компромиссы. С системой. С совестью. С обстоятельствами. Весь вопрос — какие и ради чего.

Их идол — этот юный принципиал — не имел цены. Он не был выстрадан. Его принципиальность была дешёвой, разрешённой, комсомольской. Критиковать товарищей на собрании? Выполнять поручения? Это не принципиальность. Это — конформизм высшей пробы. Это игра по правилам системы, которая за усердие награждала карьерой.

А та, настоящая, дорогая, выстраданная принципиальность — та, что проявляется не в юности, а в зрелости, когда на кону стоит всё, — о ней они молчат. Потому что она — неудобна. Она — не укладывается в их идиллическую картинку.

Так что пусть тешатся своим пожелтевшим листком. Это их убогое Евангелие. Моё же — написано между строк всей его последующей жизнью. И в нём — куда больше правды, боли и настоящего, непарадного мужества, чем во всех их казённых панегириках.

Они поклоняются святому из комсомольского агитпункта.
А я помню человека.