Музыка и тоталитаризм. Три яда и три противоядия

1. Музыка как укрытие. Да, это так. Когда нельзя сказать — можно сыграть. Взять ту же Царицу Ночи — да, это диктатура, истеричная, ядовитая, блистательная. И все в зале понимают, о чём это, но пальцем не укажешь. Это наш эзопов язык, наша масонская ложа. Зал дышит в унисон, понимая всё без слов. Музыка становится последним убежищем личного, неконтролируемого чувства. Последним вздохом свободы в прокуренном воздухе казармы.

2. Музыка как соучастник. Вот здесь — самая страшная ловушка. Режим — тот ещё эстет. Он обожает классику. Бетховен, Чайковский, Моцарт — они все призваны в свидетели его «величия». Их музыка звучит на партийных съездах, их портреты висят в кабинетах сановников. Искусство становится частью пропагандистской машины, золотым шитьём на мундире тирании. И вот уже какой-нибудь чиновник, только что подписавший расстрельный список, утирает слезу во время Шестой симфонии. И самое чудовищное — он искренен! Он действительно любит Чайковского. Эта раздвоенность — признак абсолютного разложения. Великое искусство профанируется, становится алиби для палачей. И да, это заставляет некоторых дураков симпатизировать режиму — «ну как же, они ведь Моцарта ценят!». Как будто любовь к Моцарту искупает лагеря.

3. Музыка как протестное позёрство. И тут, как нарочно, из всех щелей лезут «спасители». Эти вонючие, немытые шептуны с гитарами. Шевчуки, Гребенщиковы… Их «протест» — такая же пошлость, как и официоз, только с обратным знаком. Они борются с системой на её же территории — территории примитивных лозунгов. Вместо «Слава КПСС» — «Перестройка!». Та же плоскость, тот же сервилизм, только перед другой, богемной толпой. Их музыка убога, их тексты — примитивная рифмованная публицистика. Они не создают нового языка, они лишь портят старый. Они — зеркальное отражение номенклатурных негодяев, такие же лакировщики, только лакируют они не режим, а своё убогое нытьё.

Итог?
Настоящая музыка сегодня — это линия фронта без флангов. С одной стороны — официоз, присвоивший себе классику. С другой — протестное хамство, опошляющее саму идею диссидентства.
А посередине — мы. Те, кто пытается играть так, чтобы это не служило ни тирании, ни пошлости. Чтобы звук оставался чистым. Чтобы он был не убежищем, не алиби и не манифестом, а молчаливым укором. Аккордом, который обрушивается в намеренной, оглушительной тишине всех смыслов. Единственная честная позиция сегодня — это аристократизм духа. Неприсоединение. Абсолютная, бескомпромиссная верность только самой музыке. Всё остальное — услужение. Всё остальное — ложь.