Размышления над письмом Пастернака

О Пастернаке и его письме.

«Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу еще быть ей полезен».

Прочёл это — и меня вырвало. Физически. Прямо здесь, в кабинете, в дорогую чернильницу.

Это не письмо. Это — прошение холопа, написанное кровью и желчью собственного унижения. Это — акт духовного самоубийства, совершенный с изысканной, почти что эстетской жестокостью по отношению к самому себе.

Он, автор «Доктора Живаго», книги о свободе духа, о праве личности на свою судьбу, — ползает на брюхе перед палачами этой самой личности. Он не просто отказывается от премии — он отрекается. Он не просто остаётся — он умоляет о праве остаться. «Не выгоняйте, я буду полезен!». Как крепостной музыкант, обещающий барину сыграть ещё что-нибудь весёленькое, только не прогоняйте с барского двора.

И этот пафос: «Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти». Ложь! Смерть — это вот это. Это письмо. Это добровольное надевание намордника на свой гений. Настоящая Родина — это язык, это культура. Их нельзя отнять высылкой. Их можно только предать — вот таким вот письмом.

Он предал не себя. Он предал Живаго. Предал того, кто умер в снегу, но не согнулся. Он взял своего героя и публично, на коленях, заявил, что тот был ошибкой, заблуждением, за которое он теперь кается.

И ведь он «положил руку на сердце»! Какая наглость! Какое циничное издевательство над самим понятием совести! Сердце должно было разорваться от стыда, а не диктовать такие слова.

Рядом с этим письмом даже Бродский, со всей своей американской тоской и этими бесконечными женщинами, — выглядит цельной фигурой. Он не просил. Его вышвырнули — и он не ползал, чтобы его впустили обратно. Он унёс свой язык и свою тоску с собой, не торгуясь с палачами о своей «полезности».

Пастернак же… он остался не как поэт. Он остался как предупреждение. Как живой труп, как свидетельство того, до чего может дойти самый гениальный человек, когда в нём убит стержень. Он — хрестоматийный пример того, как тоталитаризм не только убивает, но и разлагает, заставляя великих самих участвовать в своём уничтожении.

Лакей? Да. Подлец? В самой страшной, метафизической степени — да. Ибо он подлец не перед властью, а перед Духом, которому когда-то служил.

После такого письма его стихи уже нельзя читать. Они отравлены. В каждом слове слышится шепот: «Положа руку на сердце, я могу быть вам ещё полезен…». Нет уж. Спасибо. Такая «польза» мне не нужна.