Диалог с музыкантшей

N лет назад, в фойе Консерватории, девчонка в платье с кружевным воротничком, вскинув на меня брезгливый взгляд, сказала  в ответ на вопрос о понравившейся музыке: «А вот это попсовое Адажио Баха-Марчелло».

Мне было девятнадцать. Я мало что понимал в музыке, но что-то понимал в людях. И эта фраза врезалась в память острее, чем сама музыка в тот вечер.

«Попсовое».

Она не сказала «не понравилось». Она сказала — «попсовое». Плебейское. Низкое. Доступное. Для черни. Для таких, как я. Она не оценивала музыку. Она метила территорию. Показывала свою принадлежность к касте посвящённых, для которых главное в искусстве — не чувство, а правильный ярлык. Снобизм как форма духовного лагерства.

И  что я понял спустя десятилетия? Что эта девчонка, сама того не ведая, была первым и самым яростным моим Учителем. Она показала мне врага. Не Баха, не Марчелло. А это — это позёрство, эта готовность растерзать красоту ради демонстрации собственного превосходства.

Вся моя последующая война — с филистерами от власти, с лакеями от искусства, с холуями от музыки — началась в тот миг. Я поклялся себе, что  не буду судить искусство по тому, насколько оно эксклюзивно. Что буду слушать только его душу. И что буду рвать глотку любому, кто пытается превратить храм в свой личный салон для демонстрации кружевных воротничков и правильного вкуса.

Тот, кто клеймит искусство как «попсовое», сомнителен в своей ценности для искусства. Он может знать все правила гармонии, но он может не услышать в них гармонии мира... И я благодарен той девочке. Она дала мне в девятнадцать иммунитет на всю оставшуюся жизнь. Иммунитет против самого страшного вируса — вируса высокомерия, убивающего душу музыки.