Спираль, закручивающаяся в петлю

Если резать живую плоть, медленно-медленно, минимальным давлением на лезвие достигая наибольшего воздействия, или резко наотмашь бить по пальцам молотком, можно ли обрести покой в своей душе? Возможно ли за счет боли чужого человека, но раньше такого близкого и родного, обрести уверенность, что все причиненное тебе зло воздастся подобным и дальнейшим страданием? Хотя бы мнимой, фальшивой уверенностью в том? Ответы на вопросы, которые казались мне ясными с самого начала, продолжили с новой силой мучить меня, когда я посмотрел в ее залитые слезами глаза…
Моя любимая жена как-то разом утратила большую часть своей привлекательности с этими раздробленными пальцами и разинутым в страшном крике ртом на окровавленном, порезанном лице; мне хотелось бы знать в этот момент, о чем она думает и думает ли вообще. И смотрелась ли в зеркало, которое я для нее весьма предусмотрительно закрепил на потолке.
Закрыл ей рот кляпом.
– Слушай, если ты будешь так сильно кричать, дети проснутся и умрут раньше, – мягко пожурил, пытаясь достучаться до ее сознания и слабого женского разума. – Ты же не хочешь, чтобы они пришли и поучаствовали в нашем небольшом спектакле? Знаешь, милиция может подоспеть… иногда так бывает. И даже, может быть, вовремя, до полной ампутации рук и ног, как думаешь? Вдруг наш сосед услышал какой-нибудь подозрительный шум и позвонил? Или его сын-недоросль наблюдал за нами в бинокль, когда я тащил тебя с кухни? Хотя в российскую охрану правопорядка не очень бы на твоем месте верил, но разве наши дорогие милые детишки не заслуживают того, чтобы ты совсем немножко постаралась, сдерживала себя от этих завываний? У меня слезы на глаза наворачиваются, когда думаю о них, о наших бедных несчастных крошках, которые могут пострадать из-за своей недостойной мамаши.
Я приблизил свое лицо, чтобы она удостоверилась в правдивости моих слов, моих намерений и освободил ей рот, давая возможность ответить.
– Виктор! Не надо! Отпусти! – ее глаза, голос умоляли. – При чём тут дети?! – слезы струйками катились из глаз, смешиваясь с кровью – Чего ты хочешь?!! – Крикнула сквозь рыдания, извиваясь, как змея, на столе, которой и была при жизни. Наивная, она все еще испытывала глупую надежду на то, что меня можно остановить. – За что?!! Виктор, мне больно! Больно!!!
Красивое полуобнаженное женское тело в потёках крови, мною же собственноручно прикованное к столу, вызывало ощущение нереальности происходящего, а раздробленные пальцы напоминали о том, что возврата назад не существует. Даже если бы я вдруг простил ее, вряд ли позже она не задумалась бы о мести; это добавляло недостающей мне злости и отчаянной решимости.
– А представляешь, как я на сегодняшний день абсолютно, совершенно охрененно счастлив, дорогая моя? – Мой голос предательски сорвался, но я справился с ним и продолжил. – Мне совсем ничего не нужно теперь и все из-за тебя. А тебе, моя милая, ведь нужно что-то, да? Так скажи мне, скажи, кто из нас более несчастлив?..
Не знаю, может, в этом заключалась моя самая большая неправота, но единственное, что я еще хотел – страданий своей все еще молодой жены, должен был сполна ощутить ее боль практически на собственной шкуре, буквально в миллиметре от: муку как физическую так и душевную; но вместо того испытывал только усталость, бесконечную, загоняющую в гробовую тоску усталость и жалость и не только к супруге. Говорят, что месть – это такое блюдо, которое нужно есть холодным: что ж, похоже, я с этим последним крайне переусердствовал и заморозил все подчистую: просто Лилия оказалась обыкновенной лживой сучкой, как и все женщины в мире, и раз все это в их сучьей породе, то разве можно винить ее одну за всех? Я много размышлял над этим за минувший год и решил, что можно. Но за утекшее в пустоту время, день за днем капля за каплей, как-то свыкся с осознанием неверности моей блудливой женушки, с пониманием, что в нашем лживом чертовом мире все женщины такие же милые, искренние внешне – гнусные, жалящие исподтишка твари по своей натуре. Все без исключений.
Гнусные мерзкие твари!

С детства подозревал, что моя семья не такая, не настоящая, то есть не типичная, какая должна быть у каждого ребенка, а фальшивая… по какому-то недоразумению не соответствующая стандартам, существующим для каждого ребенка на всем земном шаре. Исключая, конечно, папуасов и всякие полу цивилизованные племена с голозадыми негритянскими выкормышами. Вероятно, еще тогда, в те давние времена, у меня и зародился образ идеальной семьи: добрые, любящие и всепонимающие родители, веселые беззаботные детишки, чьей единственной проблемой является двойка по математике или прогул школы.
Воскресные обеды в кругу друзей; смешно, об этом я тоже думал.
И в какой-то момент, мне действительно показалось, поверилось до глубины души, что всего этого я достиг, в той мере в какой может быть исполнена мечта юного вечно голодного мальчишки: обладал красивой, умной и верной женщиной, обеспечивал трех чудесных детишек, как в песне поется: два сыночка да прелестная лапочка-дочка. Моя идеальная семья. Все ровно до того звонка…
Звонивший говорил, что старший сын – не мой…
Разумеется, сразу ему не поверил, тогда еще испытывал уверенность в любви Лили ко мне, в мою любовь к ней и детям, в мир во всем мире и тому подобную чепуху, розовую шелуху, обволакивающую все в неверный чистый утренний свет, прикрывающий за собой чернушную правду жизни: люди рождаются для того лишь, чтобы причинять другим ту боль, которую они получают от иных всю свою жизнь. Несправедливость, возведенная в абсолют.

Сходил в кладовку за топором.
Провел холодным лезвием по ее животу. Такому нежному, чувственному, с тонкой ниточкой лёгкого пушка по середине. Принадлежавшего, как я думал, только мне… Идиотское заблуждение! Она забилась, замычала, пытаясь выплюнуть кляп. Злость накатила темной волной, почти застилая распростертое передо мной когда-то любимое тело. «Ты виновата сама, так чего же сопротивляешься?» – думал я с раздражением, поднимая топор, замер, оттягивая мгновение торжествующей мести.
Трель дверного звонка застала меня врасплох, острое лезвие топора застыло в воздухе над её животом в каких-то миллиметрах. Еще секунда и все окончилось бы совсем не так, как планировалось.
Глубоко вздохнул, постаравшись унять биение разошедшегося больного сердца. Так ведь можно и сдохнуть до срока. Никого не ждал сегодня, завтра и вообще… Всегда, практически всегда находится человек, желающий, нарочно ли случайно ли, но испортить всякое начинание. С другой стороны – все в руках хозяина своей судьбы.
– Извини, дорогая, мне нужно покинуть тебя на некоторое время… – поцеловал в бледный потный лоб дрожащую от боли и неизвестности жену, подумав, провел пальцами по ее бледным испачканным щекам, по шее с вертикальной полоской, наполнившейся кровью, по полной вздымающейся груди: – Все будет хорошо, не беспокойся, я никому не дам помешать нам. Ни-ко-му, – раздельно, по слогам повторил и довольно усмехнулся, увидев ужас в ее глазах: – И кто это, интересно, к нам пришел в столь поздний час, ты не догадываешься?
Брат Лили, Володя, неуверенно переступал с ноги на ноги на занесенном снегом крыльце – намело за вечер – когда я, умыв руки и накинув халат поверх заляпанной кровью одежды, открыл входную дверь. Ветер колючими осколками-снежинками мгновенно и беспощадно ударил в лицо, принялся скрести кожу, точно острой бритвой по щетине, проник стылым холодом в грудь.
– Мне нужна Лили.
– Н-да? Представляешь, малыш, мне она тоже сейчас очень нужна. Очень, – я хмыкнул, медленно достал сигарету из кармана и закурил, опершись о косяк. Зевнул и даже успел пару раз хорошенько затянуться, прежде чем он наконец выдавил из себя:
– Я могу войти?
Мотнул головой, потом пожал плечами, крайне широко и фальшиво улыбнувшись, радушно-театрально раскинул руки: – Ну, ты же помнишь, как я отношусь к вашей семейке? Будет лучше, если ты зайдешь как-нибудь в другой раз, когда меня уж точно не будет дома. – Скрестил руки на груди, чувствуя, что начинаю замерзать телесно и костенеть душевно в этой снежной метели: – Неужели молодое поколение настолько недоразвито, что не может запомнить простую, логичную, в общем-то, вещь? Я не хочу видеть ни тебя, ни твою мать, ни в особенности твоего отца просто потому, что ваши попойки прошлых лет меня окончательно доконали. Как тебе такой довод? Родственнички-алкоголики – это выходит за предел моих идиотских мечтаний. Я не могу запретить вам видеться с ней в мое отсутствие, но – без меня. Широкой души все-таки я человек, а, парень?
– Она, твою мать, – моя сестра!
– О, я не был бы в этом слишком уверен, как знать, как знать…
Сколько времени прошло, с тех пор, как я разговаривал хоть с кем-нибудь просто так, не по службе, не в офисе, или изображая любящего папашку дома? Когда настолько раскрывал свою душу? Давал выход недовольству, прочно запертому внутри и сокрытому от всех?
Володя воспользовался моментом, толкнул в бок и молча проскользнул внутрь. Я зябко и бессмысленно повел плечом, мгновенно как-то успокаиваясь. Не ожидал от него подобной прыти и что обсыплет колючим снегом со своей куртки тоже. Братишка жены запомнился мне прыщавым долговязым подростком с ломким голосом и вечным лихорадочным румянцем на щеках, эдакий юный ловелас. С другой стороны, он присутствовал на первых родах, рождении Алеши, «моего» старшего сына, да и выбор свой сделал сам. Так что, смирив гордыню и всякое другое тревожащее сердце чувство, пошел в тепло дома показывать ему дорогу к милой сестрице. Жаль, он не мог полюбоваться на своих любимых племянников, но это было бы уж слишком долго.
– У нас тут небольшая вечеринка, ты не против, серьезный парень?
Еще один широкий жест с моей стороны и Володя оказался в столовой. Не знаю, что из увиденного напугало его больше всего, но повернулся ко мне он уже бледный и с широко раскрытыми глазами.
– Ага. Сам в шоке! Глазам не верю! – с деланно радостной гримасой на лице заявил я, нанося точно выверенный удар кочергой по его черепушке. Отбросив ненужную железяку поймал обмякшее тело и поволок по полу за ворот свитера. – И что же мне с тобой делать, гость нежданный? Спаситель-то ты недоделанный?..
За спиной мычала жена. Опутанное веревками тело рвалось на свободу с дикостью животного на скотобойне, уже почуявшего кровь и первые удары неумелого забойщика. Новая идея, кошмарная по своей сути, возникло в моем распаленном мозгу. Объяснив Лили, чем именно я собираюсь заняться с ее милым, нежным неоперившимся братцем, подтащил его поближе к столу и поймал женушку за грудь, сжал…
Некоторое время спустя отволок бесчувственного юношу и закрыл в чулане.

Свадьбу назначили на июль. В это время облетали высокие статные красавцы-тополя, клейкие набухшие шарики висели над головой, комочки белого пуха точно теплые снежинки-паутинки парили в разогретом расплавленном воздухе; яркий круг томно горел в выцветшей вышине. Все горячее, согретое небесным светилом, точно материнское дыхание в мире из неисполнившейся, но такой возможной мечты. Вспоминаю отчаянную тревогу, накатывавшую редкой, но весьма ощутимой волной, что она не придет, поймет, что слишком хороша для меня…
Она в белом. Ее лицо. Ее улыбка. Ее упругие полные груди в декольте подвенечного платья. Долгие ласки всю ночь, когда мы, избавившись от гостей, наконец остались одни. Я боготворил ее, любил, как только может мужчина любить женщину.
Ее страсть тоже была только ложью?
Зачем так нежно прошептала «да»? Зачем смотрела искренними темными глазами, словно я был для нее единственным мужчиной на свете? Ведь не тащил против воли к алтарю, не обещал чего не могу исполнить? Откуда в женщинах такая жестокость, коварство, способность испортить всякий душевный покой, такое искусное применение лжи во всяком вопросе, когда неправым в своей правоте остаешься исключительно ты один?
Когда мир низменностью их двуличных натур да непревзойденными манипуляциями со словами переворачивается с ног на голову; да так, что назад уже невозможно его поставить усилиями одного человека.
Целый год меня интересовало только одно: неужели женщины, правда, считают, уверены до глубины своей паскудной душонки, что своим телом, домашним уютом и теплом, своей мифической великой любовью, искупляют ребеночка, зачатого втайне, от любовника, эдакую ласковую лапочку-девочку со смешными хвостиками или задиристого серьезного пацана? «На своего ребеночка, расти, зануда». А если он не твой? И ты вовсе не считаешь это чужое существо подарком? Проглотить как горькое лекарство, понять, простить, забыть?
Слишком много работаешь. Слишком мало уделяешь внимания. Слишком тряпка, чтобы ударить свою женщину. Или все дело в большой разнице в возрасте, обычном непонимании двух поколений? Или в том, что человеческая цивилизация с его разложившейся моралью катится к пропасти? И простой человеческой любви уже нет на всем белом свете?
Чем меньше знаешь, тем крепче спишь… И я долго спал сном праведника, прежде чем мне насильно открыли глаза и заставили посмотреть на этот кошмарный реальный мир.

Она высвободилась от веревок и села, невидяще глядя вперед широко раскрытыми глазами и слепо выставив вперед культи забинтованных рук, сразу одним движением этим потеряв всякое сходство с моей женой, и приобретя бутафорское, ненастоящее подобие какой-нибудь страшненькой, загримированной актриски из фильмов ужасов. Еще и жалобно заскулила сквозь кляп, который не могла или не догадывалась снять.
– Тише, дорогая… тише…
В ее фигуре не хватало цельности, законченности… Я чувствовал себя антиподом Бога, который только и может ломать и портить совершенную красоту.
Сглотнул непрошеный комок в пересохшем саднящем горле и насильно уложил ее обратно на стол, она слабо сопротивлялась и вряд ли сейчас соображала хоть что-нибудь, только не после того, что сотворил с ней, огромного количества обезболивающего и транквилизаторов. Освободил ей рот, смочил ее разгоряченное лицо прохладной водой, с ненужной лаской провел пальцами по бровям… Я чувствовал, как опасно увлажнились глаза, боялся, что не выдержу сейчас, не доведу дело до логического конца.
Но как бы мне хотелось, чтобы всего этого не случалось никогда, чтобы в моей жизни не встречалась глупая, неверная Лили – сейчас почти без сознания, покалеченная, лежащая передо мной. Вдруг почувствовал, что не могу прикоснуться к ней и причинить боль… Пересилил себя нечеловеческим усилием и приготовился приступить к самому главному…
…Согнулся от страшного удара: голова будто раскололась на две половинки. Свалился на пол, оглох и ослеп одновременно, все силился понять, что же произошло, что успел сделать, и что нет. Поднялся с трудом, медленно, как в тяжелом сне. Скорей услышал, чем увидел, как воздухе просвистел топор. Раздался крик. Сложно казалось разобрать: мой или чужой. Кровь брызнула, красными блестящими пятнами упала на пол.
Отчаянно кинулся вперед, сбивая черную тень, вцепился, вонзился зубами в его горло. Заработал кулаком, не видя, не соображая толком, попадают ли удары в цель.
Мне показалось, что борьба длилась очень долго, а нападавший по крайней мере раз в пять сильнее меня, но оказалось – это всего лишь Володя.
– Вот засранец!
Я хохотал, отчаянно, самозабвенно. К своему черепу – не притрагивался, ощущение было такое, словно этот придурок снес мне пол башки моим же топором. Пошевелил челюстью, попробовал двигаться в пространстве, воспользовался транквилизаторами, лежащими рядом на столе, все это проделал левой рукой, не спуская взгляда со съежившегося на полу братца Лили. Боли я почему-то не чувствовал, слишком сильно во мне играл адреналин, но не хотел, чтобы все завершилось неправильно.
– Ведь не хотел я тебя убивать, поганец. Но, видимо, придется. Надоел. Мешаешься под ногами. – Он сел, не в силах подняться, держась рукой за окровавленную шею, разорванную и с клоком обвисшей кожи. – Она мне была неверна, понимаешь? А ты, ты – все знал!
Он хрипел что-то нечленораздельное, пускал розовые пузыри и плакал, как маленький мальчик, которого поймали на проделке или мокрых штанишках, умолял не убивать его.
– Иди!
Парнишка боялся, что я сделаю с ним то же, что c Лили, теперь, когда его пыл угас, от храбрости не осталось и следа, о сестре он тоже больше не думал, разумеется, теперь его волновала только собственная шкура.
Принять решение оказалось неожиданно легко, Володя ничего не значил, просто парень, который хотел жить, который что-то сделал для своей жалкой, лживой сестренки, в итоге не преуспел в этом, и не было во мне для него желания мести и злобы.
Я помог мальчишке подняться, протащил уцелевшей рукой до лестницы и довольно сильно подтолкнул в погреб, который находился под ним; по стонам, донесшимся из темноты, понял, что тот избежал сломанной шеи – это показалось мне хорошей шуткой. Мне не хотелось убивать его. Кто-нибудь должен был сохранить память обо всем, что еще не случилось в этом доме, в живых не мог оставить только ее и детей. Его же сохраненная жизнь не являлась по сути постыдной слабостью с моей стороны.
Нет, она оказывалась такой же правильной, как и все совершаемое мной.

Старший – Максим родился через пять лет и восемь месяцев после свадьбы, тогда на родах я не присутствовал, Лили знала, что не переношу вида крови, и не смеялась над этим, хотя на ее месте любая другая высказывалась бы по поводу и без. Тогда мне казалось – она совершенство, маленькое чудо – мое, только мое. «Мне так повезло!» – думал я.
Младенец, сморщенный, с крысиными глазками: вначале он еще не был похож на ребенка, только несколько месяцев спустя тянул ручки, агукал что-то свое, слюнявым ртом трогал погремушки.
Я учил его запускать воздушного змея…
Я строил с ним замки на песке…
Водил на прогулку…
Зачем?
Если ребенок плоть от плоти твой, твое продолжение в ДНК, то чужие дети – это пустая трата времени, украденного у твоего продолжения, вечности, просто странные бессмысленные отродья, воры.
Мысли беспрестанно возвращали меня назад, к тому моменту истины, которая не нужна была бы мне, но от которой я не мог избавиться даже при всем усилии с моей стороны. Проводя время с ее детьми, играя с ними, чувствовал, как отчужденность и безразличие к ним переполняет меня, начавшись со скрываемого раздражения.
Грязные детишки, забредшие на огонек… Ты с радостью угостишь их пряниками и горячим молоком, только вот разве хочется тебе их? Нужны?
Пусть праведники заботятся о ДЦП-шниках и взращивают другие пороки…
Я хотел растить своих детей, воспитывать, быть хорошим человеком для них. Таким, которым могли бы гордиться сыновья, любить дочери. Жаль только, что все восстало против моего простого, вполне исполнимого желания.
Меня предали, когда я оказался не готов к этому, когда возвращаться, или поворачивать уже оказалось некуда, а путь, который еще оставался один – ненавистный и лишающий рассудка, последней воли.

Кое-как затянул рану, безуспешно пытаясь остановить кровь, прямо через одежду сделал укол. Удар прошел по касательной, взрезал плоть, сухожилия, но до кости не дошел: конечность висела ненужной плетью. Бросил шприц и подобрал валяющийся на полу нож, подошел к жене, наклонился… Она лежала практически у меня на руках, мне так казалось, хотя держать ее я уже не мог. Такая мягкая, податливая, послушная моей воле и скользкая от проливающейся крови. Новое испытательное обезболивающее средство давало ясность сознания на некоторое, достаточное для разговора время. Освободил ей рот.
– Поговорим?
Она слабо кивнула в ответ.
– Дети не мои.
– Да, – прошептала она.
Изрезанное, израненное, дрожжащее существо с неестественно спокойным лицом моей жены. «Тварь дрожжащая». Я усмехнулся этой неожиданно всплывшей в сознании цитате. Да, именно – тварь дрожжащая, а я «право имею». Имею право отомстить ей за свое фальшивое отцовство, за окружившую меня ложь, преданную любовь, испорченные последние два-три года жизни, и самый ее смысл.
– Почему ни один? – я пожал плечами. Захотелось кричать, вопить, рушить все вокруг в мелкие щепки; чувствовал, как все сильнее сжимаются стенки черепной коробки, как глаза силятся выпучиться, чуть ли не вылезают из своих орбит, но ярость никак не проявилась внешне. Только голова все сильнее тряслась в противном жалком непонимании. Или может, это от непрекращающегося кровотечения? – Почему? Этот вопрос мучил на протяжении всего прошедшего года, ни на минуту, ни на секунду не оставлял в покое, разрушая мозг в бесплодном усилии понять, просто понять, возникал непреодолимым уродливым препятствием в кошмарах.
– Я тогда думала, что ты не можешь быть отцом, Виктор. Твоя мать так сказала… – Лили тихо заплакала, не сводя с меня взгляда. Ее блестящие глаза впились в мои, жалея, умоляя, разрушая мою душу. – Я хотела, чтобы у нас была семья. Ты ведь так хотел детей… Все было ради нас.
– Лжешь!
Я громко рассмеялся ей в лицо, заметался на месте, просто не мог разгадать ее тайных мотиваций, почему, даже сейчас в свой предсмертный час, она продолжает так бесстыдно лгать мне. Разве не понимает, что все уже совершенно бессмысленно? Разве возможно повернуть часы вспять, и сказать что ночь – день, а день – ночь, что жизнь череда всепрощения, а не обмана, предательства и мести?
– Да, только ради нас. Ради тебя! Дети – твои, ты вырастил их. Они любят тебя, твои дети.
– В том, что сейчас ребятишки умирают, виноват не я. А они умирают. Там. Наверху. Снотворное не слишком-то полезно для детей, знаешь ли.
– Виктор… Вспомни... прошу тебя, вспомни! – она говорила тихо, так тихо, что мне пришлось наклониться к самым ее губам, – Лиза тебя так любит... Мальчики смотрят на тебя, как на бога... Вспомни... Умоляю, вспомни!
Закрыл ей рот рукой.
– Ты виновата, сука! Ты! Растила бы своих детей со своими молодыми жеребцами, не со мной. И все было бы хорошо. Все были бы живы. Как ты этого не можешь понять своими куриными мозгами, дура? – поймал ее голову за волосы и стукнул об столешницу. Потерянно сделал два шага назад, схватился здоровой рукой за голову, задышал с хрипом.
Она упрямо поднялась через силу, бледная, вся в порезах, в крови, села, сдержав стон. Глядя мне в глаза, выплюнула страшные слова:
– Ты сам виноват. У нас долго не было детей, к врачам ты ходить отказывался. И все требовал, требовал от меня детей. Что я могла сделать? Скажи?! Я ведь тебя любила, идиот!
Ее лихорадочно блестевшие глаза вонзались в мои, снизу вверх, не отпускали ни на мгновение. И она вдруг истерично и пронзительно рассмеялась, словно бы не веря, как вообще могла связать свою жизнь с моей. Больше я не мог оставаться спокойным, закричал раненным зверем:
– Сохранила?!
Ударил наотмашь… Я не знал, что творится в моей голове, просто мыслям и эмоциям там стало слишком тесно и как-то пусто одновременно. Просто до дрожи в коленках захотелось лечь к ней в постель как раньше, обнять, и чтобы ее голова покоилась на моей груди, а рука с нежными длинными пальчиками провела по лицу в ласке.
Просто еще один единственный день побыть с ней…
– Я не... Прости. Я просто хотел поговорить. Я тебя люблю, Лили. Верю тебе... Сейчас – верю. – Замотал головой. – Но уже поздно, Лили… Все… Все слишком поздно. Я могу только прекратить твои страдания. Хочешь? Скажи… и я все сделаю… Я не собираюсь тебя мучить.
– Нет! Виктор, я тебя Христом Богом прошу! Спаси наших детей!
– Они не наши. Ты опять начинаешь лгать. Не мои… Это точно. Врач сказал…. ДНК. Ты сама говорила…. Ты мне не заморочишь голову. Нет... А я здоров. Я был у врача…
– Я беременна… И это твой ребенок. Я его не планировала, – она как-то обреченно и беспомощно усмехнулась, губы ее дрожали мелкой дрожью. Она говорила правду, я это видел совершенно отчетливо. Хотя… – Если ты действительно был у врача то понимаешь, что это правда. Спаси детей, и у тебя будет твой, твой собственный ребенок. Понимаешь?
– Я н-не понимаю…
– Скорую, Виктор!!!
– Н-но это все плохо… слишком плохо. Тебе лучше не надо скорую… Ты ошибаешься… Но как хочешь… если тебе это нужно.
Не соображал, что говорю, сюсюкал, бормотал что-то невразумительное, успокаивающее, не мог больше смотреть на нее, слушать. В голове как-то странно висели и перепутывались обрывки мыслей, чудовищный нарастающий ком. Это всё – страшная ошибка, разросшаяся в моим мозгу в чудовищную сеть, паутину, в центре которой гигантский паук-воспоминания медленно и неумолимо вытягивал нить. Ложь и бессмысленная жестокость проникли в мое тело с молоком моей собственной лгуньи-матери, убившей моего пятилетнего брата своими руками. Его тело в луже крови… Оказалось, материнские гены успешно росли во мне, совершал все то, за что раньше ненавидел свою семью, протестовал против чего всем складом своего характера, и оказался сломлен одним-единственным телефонным звонком.

– Виктор…
Жаркая лесная полянка полная мелких желтых цветков в мягкой шелковистости буйной зелени. Брачное ложе Адама и Евы.
– Что, дорогая? – поцеловал мочку ее уха и, оскалившись, вознамерился покусать.
– Ты как мальчишка. Подожди. Я хочу сказать…
– Да? Ты вкусная. Можно, я тебя покусаю. Совсем немножко? Куда же ты…
– Не-е-ет…
Она хохочет, отбивается как дикарка, отбегает, заходит с тыла, садится рядышком, покорная и послушная, прячет свое лицо за моей спиной, почему-то долго-долго молчит, будто собираясь с мыслями, щекочет шею длинными волосами и собственным дыханием, и я думаю, что не постарею никогда, чтобы только можно было всегда обладать этой женщиной, моей женой, каждый раз такой разной, но одинаково любимой.
«Я хочу ее, – подумал, – и буду хотеть всегда. Даже когда исполнится сто лет, и придется передвигаться с помощью костыля».
Обнимает за шею, крепко-крепко, слишком крепко, чтобы вопрос был простым чудачеством.
– Если у нас не будет детей ты будешь меня любить все равно? Если бы вдруг случилось так, что я не смогла бы родить? Или… Ты бы не стал искать другую женщину?
– У нас будет ребенок, обязательно, – рассмеялся в тот момент, – Что за глупости. И хватит говорить об этом. Я хочу много детей. Думаю, троих?
 – Но…
– Не доверяешь мне? Или думаешь, я не смогу позаботиться и обеспечить наших детей? Или не веришь в мою мужскую силу, женщина?
Тогда мы так и не закончили тот разговор. Я помню ее руки, губы, ее нежность и страсть… А ведь, возможно, одно только желание разобраться в том, что обеспокоило ее, помогло бы нам. Спасло бы нас…
Моя мать… Мамашка…
Тварь, которая умела рожать, но не умела воспитывать. Это она наплела Лили, что у меня не будет детей. Краснуха или еще что…
Почему в ее пьяном мозгу вообще родилась такая адекватная мысль? Почему жена несмотря мой запрет встречалась со «своей свекровью»? Разве не могла послушаться? Ведь я просил, понимая, что ни к чему хорошему это привести не может…

Все-таки, после некоторого томительного размышления, вызвал скорую, а затем начал свое тяжелое восхождение наверх в детскую, недавно обклеенную слониками и бегемотиками на розовых облаках. Еще тогда, с полгода назад, когда мы с Лили только разворачивали рулоны этих обоев, уже знал, что так все и будет. Максим, Лиза, Алеша… они лежали в своих маленьких кроватках и вроде бы просто спали. Маленькие тела под маленькими одеялками. Я не был уверен, живы ли они еще, но побоялся проверять. Вдруг – нет, тогда она убьет моего ребенка.
Если выживет еще сама.
Не зашел, потоптался на пороге, развернулся, и, спускаясь по лестнице, уже почти не понимал, куда иду, что делаю, и зачем мои трепыхания в этой странной запутанной совершенно непонятной жизни. Но детей в детской возненавидел еще сильнее, хотя раньше они существовали в моем мозгу только как орудия мести для неверной жены. Возможно, от этой переполняющей меня, струящейся по жилам безнадежной ярости, и оступился, и скатился по лестнице до самой последней ступеньки.
Бешеное тиканье часов в моей голове, отмеряющих каждую прошедшую секунду несколькими оглушительными ударами, как-то незаметно прекратилось, стало тихо, тихо, только неясный шум в погребе, всхлипывания жены. Шевелить руками, ногами я уже не мог. Совсем не чувствовал их.
Ненависть к себе, к ней за все совершенное то приливала, то отливала холодной волной, выбивая все мысли из черепа. Только безнадежная, оглушительная тоска искала новый источник, чтобы выплеснуться хоть во что-нибудь.
– Она могла меня снова обмануть.
Если бы во мне еще оставалась хоть капля милосердия, убил бы ее, вне зависимости от того, лгала она или нет… Собственно, я так и собирался поступить, пока она не заморочила мне голову своими словами. Не мог я вынести ее ненависти, как и своего ребенка – если не очередная ложь, так было даже в стократ, тысячу раз хуже сейчас, пусть бы врала в этот раз… Ребенка она не стала бы ненавидеть, даже моего, вероятно. Но не хотел, чтобы ненавидела меня, пусть меньше, пусть чуть-чуть меньше… Я же вызвал эту проклятую скорую!
Ее любил и ненавидел, любил, добрая, славная, единственная, которая нужна, сердиться невозможно ни на что, а под боком «чужие детишки». Выпуклое наглядное противоречие бытия.
Если бы не болезнь сердца – продолжил бы жить один, наверное, попытался бы, но так… не мог не отомстить, просто не мог. Чтобы она посмеялась надо мной, узнав, что я уже ни на что не способен? Чтобы сказала, что всегда только играла со мной? Человеком, годящимся ей в отцы. Чье сердце было разбито ее изменами и ложью?
Она была всем, что только любил в этой жизни, чего хотел, и чем дорожил.
Но я давно уже не доверял ей, ни единому произнесенному слову.
«Здесь еще один», – как будто услышал голос, он пробудил моё затухающее сознание, заставил по настоящему ужаснуться тому, что все еще не закончилось.
– Я не выношу вранья, а вы? – прошептал с трудом, одними губами в сгущающуюся, засасывающую темноту. – Там наверху подыхают такие славные детишки. – Кашлянул, задыхаясь. – Помогите… Не мне, – и замолчал, остро и с ненавистью осознавая вдруг, что пожить на этом свете еще придется, если выкарабкаюсь до утра, что в планы не вписывалось никаким образом, но я все же постарался свести эти шансы к минимуму, полагая, что эти черные, серые пляшущие пятна, суетящиеся в беспокойстве перед моим лицом все-таки люди, а не демоны, преследующие меня.
Зачем искать ад в загробной жизни, бояться его, если можно спокойно устроить его себе самому здесь, на земле? Гораздо худший ад. В этом ведь нет ничего сложного. Ничего сложного ни для кого. Но всё равно, он подох первым, тот, что открыл мне глаза на несуразности этого мира. Жаль только, что он совсем не мучился. Я был тогда слишком добрым. Тогда…
Жаль…