Сестрица Аннушка и братец Ивашка

Упоминал я где-то книжку Ольги Гурьян. Когда-то заинтриговало: стародавнее имя – в роли фамилии. Притом у женщины. А название – если без аннотации? «ИВАШКА БЕЖИТ ЗА КОНЁМ». Вроде как русская сказка.

И в самом деле похоже, как и другое у Ольги Марковны. Она писала о многом: о китайской стене, о монголах в Китае, о Японии при сёгунах. И о Париже времён Столетней войны. До Китая с Японией не добрался и вряд ли уже доберусь. В Париже скулы свело: лишь всеевропейская, «от тайги до британских морей», чума слегка «оживила».

А это – о Руси домонгольской. Захватило. Таких книг у Гурьян три или больше: у некоторых под сомнением автор. Эта – первая.

Что читал до неё? Детский сокращённый пересказ «Повести временных лет» (под заглавием «Рассказы начальной русской летописи»). Коротенькие рассказы в «Мурзилке». Ещё – большое предисловие к сборнику русских былин. Да ухватил обрывки радиопередач, посвящённых опере «Князь Игорь»: в 1969 – столетний юбилей. Интересно, но одни голые факты. То ли дело – «Ветеран Цезаря». Или «История крепостного мальчика».

И вот – книжка Гурьян. Наш двенадцатый век.

В селе близ верхнего Днепра, на Смоленщине или в пределах будущей Белоруссии, жили брат с сестрой: ему десятый год, она на выданье. Жили не хуже многих. И вдруг: «На село чьи-то дружинники напали!»

Именно так. Не поганые степняки: могло и сюда их занести под знамёнами князей православных. Не столь же поганые литовцы: вряд ли бы такое пропустили при «нерушимом». Русское слово, русских обозначающее (коль речь не о германцах раннего средневековья). И эти русские – не разбойники-изгои: это воины-защитники.

В реальности было по-всякому.

Гурьян не говорит, чьи именно эти дружинники. Не всё ли равно? Как один из «героев» той усобицы упомянут князь Изяслав Давыдович: в позапрошлом-де году Смоленск разорял. В детстве мелькнул и забылся. Ныне легко узнать: убит сей соискатель Киева в 1161 году, вскоре после смоленских «подвигов». Можно определить время действия: Игорь, тот, что в «Слове», Ивашкин ровесник; его Ефросинья Ярославна, внучка Юрия Долгорукого, чуточку моложе.

Но оговоримся: среди князей было достаточно полных тёзок. Так что мог быть другой Изяслав, в летописях не упомянутый: внук, скажем этого. И действие можно сдвинуть вперёд лет на пятнадцать-двадцать. Многое ли поменялось?

Это к тому, что могут быть вопросы о неувязках. Иные можно списать на память старухи рассказчицы, притом неграмотной: не знал простой народ номера годов. И то ли ещё пишут нынешние грамотеи – о времени более близком?

Как герой давнего времени в книжке упомянут Владимир Мономах. У этого князя добрая слава: половцев на время угомонил, остановил венгров. А главное – пытался объединить дробящуюся Русь. Но как? Войной ходил на князей-ослушников. Их побьёт – простит, за стол с собою усадит. А страдали Ивашки с Аннушками. Старуху, что Ивашку приютит, схватили в ту пору Мономаховы люди. Хорош был товар. Только притворилась она, что при смерти: постегали, попинали её и умирать бросили. Всех тогдашних князей пережила.

А ведь могли бы прирезать: пусть прочие примером не соблазняются, держатся из последних сил.

Можно предположить: запретил это дело автор «Поучения детям». Все ли вняли, последовали? Сомнительно. А с князьями – торки, берендеи, те же половцы: свои, но поганые. С их интересом тоже считаться надо.

Ольга Марковна считается с тем, как в нашей литературе было принято. И повесть её, во многом полусказочная, больше схожа со «Снежной королевой», нежели со «Сказкой странствий». Бежал Ивашка, бежал, о последствиях не думая, из сил выбился, упал. Подобрали его добрые люди: не один, не два – целая артель ладейников-корабелов. Главный у них – Мудрила: имя, не прозвище, без смеха ему подходящее. Ещё один признак того времени. И не только того: в пятнадцатом веке среди русской знати встретятся Волки Курицыны, Иванами наречённые при крещении.

Каким православным именем наречён Мудрила? Этого мы не узнаем: не зацикливается автор. Вообще не касается религиозных сторон.

С Мудрилой – по пути из варяг в греки: в Смоленск, в Киев. И к морю Русскому, давно заслужившему право называться Чёрным. За морем Царьград.
Далеко запродали Аннушку.

Поскольку книжка детская, друг-ровесник нашёлся у Ивашки – Ярмошка (видать, на белорусский лад). Он научит Ивашку плавать: пригодится при побеге от непредсказуемого «доброго» соплеменника.

«Мне бы такого Ярмошку!» – думал юный читатель. Управился и без него тем же летом.

У Ярмошки непедагогичный дядька: племянника при всём народе порет. А как быть, если тот за границу бегает? При этом всё в меру – не то что дед Каширин или папаша Карташов в «Детстве Тёмы». Ещё есть грех: попрекает куском хлеба. Однако же не сказал: «Ты, Ермолай, не золотая гривна, и на шее у меня не место тебе. А иди-ка ты…» На невольничий рынок. Просто было с этим: самих себя продавали от нужды.

Здесь до таких ужасов не дойдёт. И злодеев-то стоящих нету. Даже половцы, враги заклятые, на людей похожи. В других книгах той же Гурьян – звери лютые. Но там война и всё прочее. А здесь – с чего им звереть? Выехало четверо джигитов поохотиться. Наткнулись на трёх европейцев, что от своих отбились: двое – дети малые, один – ни то ни сё. Даже погони не было: тёпленькими взяли.

Ивашка достался степенному мужику Кобякичу: так его величают – исключительно по отчеству русского образца. Он чуть погодя и Ярмошку купит: непутёвому его хозяину срочно деньги понадобились, чтоб отыграться в кости. Не отыгрался: сам стал рабом. А друзья опять вместе.

Хозяин женат на русской пленнице: она детей ему нарожала. Ко многому ли это обязывало? Многих – ни к чему: ханов, князей и более громких. И холопки в роли барынь – надо ли говорить?

Но люди разные. Рабовладелица Прасковья приняла Ивашку с другом радушно и впредь работой не перегружала. При этом мужа с сыном не корит за их промысел. Что делать? Всё-таки «бытие определяет сознание». Проще сказать: «есть хотца», да послаще. К тому же «с волками жить – по-волчьи выть». Куда же денешься?

Старый «волк» Кобякич, кроме прочего, не чужд тогдашней цивилизации. Крым их, но на самом юге живут по своим законам греки. И управляет ими царьградский грек, ханам половецким «отстёгивает». С его женой, Прекрасной Пульхерией, знакома Кобякичева жена. Словом, в приличное общество вхожи – едва ли за спасибо.

Туда же – и самый несимпатичный персонаж, господин Гензерих. Вообще-то он Гензель из сказочного для нас Бремена. И профессия под стать – портной. Только гриммовский портняжка никому гадостей не делал: даже наоборот. Этот же сначала родню обворовал: назанимал денег, возвращать их не думая. На Русь приехал – сонным зельем опоил корабелов с Мудрилой во главе: проснулись связанными. Товар ходовой.

Вновь автор в рамках традиции. Немец на Руси – либо сволочь, либо дурак (если он не посланец какого-нибудь Интернационала). Часто и то, и другое. Таков и Гензерих.

Впрочем, и он показан не без сочувствия. Один, что ли, он такой? О князьях с дружинниками было уже сказано. А что русскому здорово, немцу и подавно не грех (как и половцу). Время на дворе такое.

Ещё один реалистичный момент. Пленённые корабелы взывают к команде гребцов-русичей: так, мол и так… А те в ответ: не знаем, не видели, только что наняты… Ничего личного, ничего патриотичного. Даже не бизнес: кусок хлеба люди зарабатывают. А торговать любой национальностью никому не запрещено.

Странно, однако, что не пришибли немца, когда пришлось ему пленников развязать. Гребцы, недавние пособники, порывались: он их на край гибели поставил своей дуростью. Да и дошло до них, что он за купец – с голым задом… Добряк Мудрила не дал учинить суд Линча. Стали бы его слушать! Век не тот.

В этом веке хитрый дурак Гензерих выглядит пришельцем из века девятнадцатого. Пусть контакты с немцами у наших предков с языческих времён. Но кто контачил, кто оттуда ездил? Послы с посольствами время от времени, при них миссионеры. Ещё богатые купцы на уровне героя аксаковской сказки. (Именно аксаковской, а не её переделок, в которых воротила стал бродячим коробейником.) И все с вооружённой охраной, сами с оружием.
Мог кто-то и «дикарём»: рыцарь, поставленный вне закона, беглый холоп (виллан на западноевропейском жаргоне). Последнему желательно тоже владеть оружием не на уровне игры «Зарница»: откроется вакансия – могут в дружину взять. За иные рекорды сам князь назвал, к примеру, Кобелём – потомки раскопают немецкий Кобленц: сей Кобель – тамошний принц. Кое-кто из таких потомков в цари выбьется – всерьёз и надолго.

А что гурьяновский антигерой? Без сопровождающих, без оружия, по-русски – через пень-колоду… Такого первый бы встречный абориген приватизировал.

Вряд ли позволителен был такой поворот. И будем помнить: во многом всё-таки сказка.

По-сказочному везёт героям. И немец в половецком рабстве не у худшего «бауэра». А там выйдет на губернаторшу Пульхерию, запудрит бабе-дуре мозги. (Полиглот, однако!) Выкупила она его, берёт с собой в заморское путешествие. А с ними – наш Ивашка. Немец его выпросил: будет чем при случае расплатиться.

И вот – долгожданный Константинополь-Царьград. Греческое царство. Это для славян и прочих чужеземцев. Для своих же – Ромейская держава, римская со вторым Римом: Византией историки назовут, когда её не будет. На троне василевсы. Они будут и в новой Греции до прихода «чёрных полковников»: этих будут королями переводить. Те же звались у нас царями. Пообщается их подданный с какими-нибудь итальянцами– откроет «по Фрейду»: «Василевс-батюшка наш по-ихнему вампиратор».

У них ли одних? Только не жаловали наши пишущие это царство. Сколько писали у нас об античной Греции! С восторгами: рабство – это, конечно, плохо, но уж в остальном-то!.. О древних египтянах с шумерами – как о родных: «пионеров-героев» им придумывали. Об Италии, Франции, Англии в средние века – не хуже.

О Византии – исключительно в чёрных красках. (Видно, крещение Руси не могут простить «средним» грекам.) Ей отказано даже в праве себя защищать. Пусть враги клеймёны-переклеймёны – всё равно: сами виноваты.

А кто не виноват-то? Сказочные Мигуны с Жевунами?

В книжке Гурьян очернительства нет. Обычное государство с грехами своего времени В чём-то даже лучше: Царьград попышнее Смоленска с Бременом. И живут в Царьграде, в общем-то, наши люди. За грех не считают у государства без спроса взять: оно, родимое, своё наверстает.

В Царьграде будет встреча с лучшим другом, навсегда, казалось, потерянным. Похитили Ярмошку чьи-то работорговцы: много их по Чёрному морю шастало. И вот – нашёлся.

И среди туземцев найдётся добрый человек, солдат-инвалид Прокоп. С турками воевал он, с венграми: всё за родную землю. (Не нам утверждать иное.) Много навоевался, многого нахватался: можно с ним без переводчика.

Греческий солдат правдой богат. Богат информацией: о государе «вампираторе», о тех, кто не платит подоходные с «нетрудовых». Солдат в нашей сказке с нечистой силой бывает дружен: грех ли византийскому коллеге с уголовщиной якшаться?

Многое как у людей. Но многие ли, даже с Прокоповой биографией захотят ввязываться в авантюру, ни копейки не сулящую? Побег устроить! И кому? Какой-то девке из племени, которое любить не за что. (Да, ничего хорошего грекам наши предки на тот момент не сделали: ладно, если плохое забылось.) Счастлива должна быть, дурёха, что попала к истинно православным. Можно и брата её – в хорошие руки.

Нет спора – не все такие. А всё же устраивать ради всего этого уличные беспорядки... (Есть желающие?) Простым ворам руки рубили. А тут политикой пахнет. Беспорядки кончались зачастую переворотом: из грязи в цари иной прыгал. А во избежание этого… Вполне понятно.

Впрочем, для той уголовщины «семь бед – один ответ».

Давать его пришлось одному лишь Гензериху. Жадность бюргера сгубила: схватили с вещественным доказательством. Сгинул ли он в застенках царьградского гестапо? Или, как ещё неведомый нам Штирлиц: оправдался, что-де спасал казённое добро от расхищения?

Автор говорит прямо: нам до него нет дела.

Для наших же героев кончается хорошо: плывут к родным берегам. Доплывут ли? Хочется верит в хорошее. Обойдётся – Мудрила позаботится обо всех, включая Ярмошку: его дядя не против. Можно предположить: доживут юные герои до Батыева погрома, их малую родину задевшего краешком. Только мало ли было и без этого? На «Титаниках» люди плыли. Да и плывут.