Криптид. III

Машина недолго виляла по бездорожью, пока не выехала на лесную тропу. Йорк вывел нас к табличке со стертой надписью близ скалы, неподалеку от которой начинался забор нужной нам хижины. Это была заурядная, местами покрывшаяся темным налетом старости, избушка, которая чем-то напоминала сторожку. Вся наша компания выбралась из транспорта, если не брать в учет Гумилева, что остался за рулем с целью припарковаться в нормальном месте.
Пигмей с камерой в руках принялся записывать вид окружающих деревьев, а мы вместе с Кустом и Йорком, хрустя снегом под ногами, подошли к крыльцу.
— Ну что, — тягуче произнес Йорк, — не имеет никто желания поискать ключик?
— Сам достань, — возмутился я, прикрывая рукой рот, чтобы в него попало меньше холодного воздуха.
Йорк, оставляя следы на снегу, подобрался к правому окну на лицевой стене домика, раздвинул ставни черно-коричневого цвета, приподнял с хрустом и скрипом внешний подоконник, откуда достал маленький ключик. После этого Йорк, наступая на уже сделанные отпечатки подошвы, дошел до крылечка, поднялся по ступеням и отпер дверь.
— Милости прошу-с, — протянул Йорк, придерживая открытую дверь.
— Мужики, — выходя из-за сарая, окликнул нас Гумилев, — я вас оповещаю: связи здесь нет, полицию вызвать не получится.
— Ознакомлен, — ответил Йорк, — собственник рассказал, что на ближайшие километры связь есть только в Булусе. И полиция может понадобится только бигфуту, — Йорк почему-то стеснялся произносить «чучуна», — у нас же на правоохранительные органы мораторий из-за наличия в багажнике нелегального оружия.
— Давайте в дом побыстрее! — я так же прикрывал рот ладонью.
— Рюкзаки свои из машины возьмите, — Гумилев пошел в сторону сарая. Все двинулись вслед за ним. Пигмей шел последним и снимал наши спины.
— Куст! — Пигмей вздернул его за плечо, — Ну-ка, скажи что-нибудь. Полпоездки молчишь и молчишь, молчишь и молчишь.
Лицо Куста растянулось в ухмылке, когда тот повернулся к Пигмею, — на записи с камеры в этот момент можно было разглядеть только нижнюю половину его головы и мощную широкую, как у кавказского борца, шею. — Он забрал камеру у Пигмея, поднял ее на уровень своего взгляда — его улыбающееся лицо стало видно полностью — и направил на Пигмея. Он с высоты кустовского взгляда выглядел возмущенным лилипутом.
— Я оператор, — пронесся низкий и тихий голос Куста, который своим редким словом мог оказать подлинное влияние на волю человека: у его речи благодаря молчанию будто была бо;льшая ценность, инфляция не затронула его голос за счет грамотности эмитента.
— Погода приятная. Свежо, — все же прозвучал комментарий скрывшегося от объектива Куста.
К левой стене здания был присоединен сарай, дверь которого держалась на съемной цепи. Крыша сарая продолжалась жестяным наклонным навесом с опорой на две деревянные балки. Между обеими балками, а также между задней балкой и стеной хижины был протянута сплошная ограда высотой в полтора метра из подручных материалов: пластов жести, старых осб-шек, кусков забора и многого другого. Под этим навесом Гумилев и припарковал внедорожник. Вдалеке стоял деревянный ящик, исполняюший функцию уборной.
Каждый взял свой походный рюкзак. Я и Гумилев также прихватили из багажника термосумки: Гумилев понес две, я — одну. Все вошли в здание.
В сенях мы разулись и, не снимая курток, прошли дальше. Внутри хижина выглядела как обычный деревенский домик. Здесь было так же холодно, как и снаружи, потому что согревалось помещение посредством каменной печи, что без дела сейчас простаивала у дальней стены. Я бросил термосумку на стол, покрытый белой клеенкой в зеленую клеточку, скинул походный рюкзак и сел на табурет, потирая щеку. Настораживающие мысли о возможных зубных страданиях угнетали меня.
— Никто дров не видел? — прополз голос Йорка, когда тот уставился на печку из сеней.
— Где я машину припарковал. Там куча уже расколотых лежит, — сказал Гумилев, роясь в своем скарбе.
— О’кей, понял, — Йорк вышел из хижины, оставив дверь открытой.
Куст расхаживал по интерьеру и запечатлевал все вокруг: большой мрачный шкаф, настенные ящички со стеклянными, обжитыми слоем пыли, дверцами, меня, ковер, который, как любопытный зверек, вылезал из-за стола, печь, окошко и лестницу, ведущую на чердак. Пигмей стремительно, со смешком, взбирался по ней вверх.
— Я хочу вас порадовать, — улыбчиво озираясь на нас, сказал Гумилев, — я в тайне привез сюда кое-что из Якутска.
Каждый четко зафиксировал свой взгляд на погруженной внутрь сумки руке Гумилева. Куст снимал это действо на камеру. Пигмей повис прямо на лестнице, но вслед за тем, как она недоброжелательно скрипнула, спрыгнул с нее.
После прыжка Пигмея Гумилев прождал около двух-трех секунд — давал нашему предвкушению как следует настояться — и вдруг ловким движением руки показал бутылку виски.
— О! Сегодня посидим! — радостно сказал Пигмей.
— Я тогда сразу за гитарой сбегаю, — постановил я и взял из кармана рюкзака бафф, надел его наподобие шарфа, после чего направился на улицу к припаркованному внедорожнику.
Подходя к машине, я стал наблюдать за Йорком, который, наклонившись вниз и покрасневши, по одному подбирал деревянные осколки. Рядом с его широкой спиной я обнаружил наклоненные в землю квадратные двери, которые, судя по всему, вели в погреб.
— У Гумилева виски есть, — сказал я, открывая багаж.
Йорк приподнялся и, обратив на меня пунцовое лицо, сказал: «Это хорошо». Далее встал с охапкой древесины на руках, подошел ко мне ближе и принялся ожидать, пока я вытащу гитару.
— А какой, если не секрет? — спросил Йорк.
— Марку не разглядел, но сразу понятно, что хороший, — я ответил, вытянув гитару из глубин автомобиля и слегка задев лежащий рядом дробовик.
Я закрыл машину и пошел обратно в дом. Йорк шагал позади меня.
Спустя несколько часов мы разобрали все вещи, распределили спальные места (Пигмей, Куст и Гумилев спят на чердаке, а я с Йорком — на кроватях внизу; качество мест давалось соответственно возрасту), а потом откупорили бутылку виски, разливая его по крышкам от термосов. Вечер был очень веселый и приятный: мы с Гумилевым исполняли песни на гитаре, еще он читал стихи для нашей компании. Делает Гумилев такое часто, читает он порой собственные, а порой и чужие, не сообщая нам, какие являются какими. Мы же, в свою очередь, пытаемся угадывать их принадлежность и выпиваем за жизнь русской литературы, потом — за нравственность французской, потом — за мистичность немецкой, потом — за прыткость английской, потом — за насущность американской. Такие у нас традиции. Эта последовательность выточена годами, хоть никто из нас, кроме Гумилева, книгами не увлекается. Он, собственно, и внедрил нам такой обычай. После этого начинаются классические «за здоровье» и тому подобное. Хоть, как правило, наши тосты завершают свой уверенный марш где-то на томиках Конан Дойла.
Перекус бутербродами для меня увенчался возобновлением зубной боли. Потому преимущественно я только пил. Каждый вспоминал общие истории, а кто-то даже травил новые байки из далекого прошлого, не знакомые нам ранее. Удивительно, что за несколько лет дружбы буквально бок о бок среди нас остаются нерассказанные истории.
«В общаге я жил с двумя парнями, — рассказывал Пигмей, — Никита и Андрей, помните? — Я не помнил. — Так вот. У Никиты бабушка когда-то жила на юге, и там она запомнила рецепт: растопленный мед мешают со сливочным масло в одну кашу и едят.
Никите как-то вечерком бабушка этот мед и передала. А мы с Андреем, конечно, на общак — намазали на печенье, попробовали его меду. Приятный такой, сладкий, но мне не слишком понравилось. Андрей вообще сказал, мол, освежающий… Я не понял, как эту штуку можно называть «освежающей», долго с ним спорил — но не суть.
Главное, наутро мы оба проснулись в каком-то очень херовом состоянии. Тогда Андрей нам пожаловался, что посреди ночи, где-то в четыре или пять часов, проснулся и рванул в тубз, потому что адски рвало… ну, сами пониматете, да. Я на это прям, так сказать, опешил — я ж тоже в это же время с такими же симптомами проснулся.
Смотрим на Никиту, а этот прям лыбу давит. Лежит под одеялком и давит…»
— И что? — спросил Гумилев. — Он вам типа подмешал что-то туда?
— Да не! Вообще не! Он же с нами уплетал, больше всех съел. Походу, просто наши желудки к таким гастрономическим удивленьям не привыкли.
— Ага, — улыбчиво буркнул Куст. — А червячков с веточки хавать ему тока так.
Все со смешком замычали.
— Да мы ж с тобой тогда поспорили.
Насколько бы человек не казался нам знакомым, мы ничего не знаем о его личности. Мы и о себе-то знаем отнюдь не много: никогда не сможет внутренний взор полностью охватить картину своего «Я», ведь большинство фрагментов памяти прямо сейчас мило дремлют в небытие, просыпаясь лишь в редких случаях, когда сложившийся тандем мысли и ситуации заставляет их подняться из закромов воспоминаний; многие идеи, чувства и ощущения топятся в сублимации, чтобы лишний раз не мешать жизни… Очень мало мы знаем о себе и об окружающих.
Трудно жить, если часто размышлять о подобном. Да и я вдруг стал чувствовать себя неважно…
— Мужики, — с удрученным вздохом сказал я, вставая, — я что-то подустал. Спать хочется и голова кружится. Мне бы в кровать…
Все взглянули на меня мельком, но не придали особого значения моему понурому виду. Их молчание означало одобрение моего желания.
Я поставил крышечку от термоса с остатками напитка на клеенку. Перекинув ногу через табуретку, пошел в спальную комнату. Но вдруг понял, что сильно хочу пить…
Пока я проходил мимо печки в сторону умывальни, меня ласково обдало тепло огня из закрытой каменной пасти. Я одновременно ощутил облегчение от осознания, что нахожусь рядом с источником огня, пока снаружи хижины растянулась длинная и мерзлая якутская ночь, и удрученность оттого, что телу под воздействием алкоголя очень хотелось охладиться.
Умывальня представляла собой узкую комнатку, где стояла система синих бочек, объединенных пластиковой трубой. Краник пускал по этой трубе чистую и холодную воду. Я не имел понятия, на какой срок рассчитан объем воды в этих бочках, однако этот вопрос не будет заботить меня ровно до тех пор, пока вода в них в принципе есть. Набрав между ладоней кристальной влаги, я залпом ее захлебнул. Разошедшийся в моем рту холод заставил лицо скорчится от боли: ее прохлада лезвием прошлась по зубному нерву, вызвав шокирующую боль, которая, благо, так же быстро прекратилась.
В относительном недовольстве от понимания, что ближайшую неделю я буду вынужден либо пить воду через силу, либо постоянно кипятить ее в кастрюльке, я дошел до своей кровати, разделся и провалился под толстое одеяло. Несмотря на колющие через матрас пружины, в теле завертелась предсонная радость.
Я очень быстро уснул.