Однажды в реанимации

Персонажи выдуманы, совпадения случайны, ситуации правдивы.

Было это летом, не помню уж какого года. Ну, год тут, собственно, не важен.

Началось все, как обычно, со звонка следователя, понятное дело, часов в одиннадцать вечера:

– Леночка Ивановна, а вы завтра дежурите!

Все следователи сразу после «здрасте», сообщали мне об этом, будто я не слежу за графиком дежурств и не в курсе!

Я в ответ:

– Инночка, так ведь пока ещё «сегодня».

– Ну, Ле-еночка Ива-ановна! «Завтра»  – уже через час, а мне срочно адвокат нужен, чтобы допрос в больничке провести, пока жулика на операцию не увезли. Я уже у вашего подъезда на машине. Выручайте!

Что делать! Я к сложностям следствия всегда относилась с пониманием – сама такая была. Согласилась, конечно.

Пока едем в больничку, Инна мне рассказывает:

– Два мужика – тесть и зять выпивали и на этой почве поссорились, да так хорошо поссорились, что за ножи схватились и пырнули друг дружку в самое незащищённое и мягкое место – в живот, а не туда, куда вы подумали. В квартире они только вдвоём были. Зять сразу вырубился, а тесть, несмотря на то, что его молодой зятёк распахал от грудины и до самого до паха, на грудь принял больше, видно, водка как анальгетик сработала. Он, кишки придерживая, чтоб не вывалились, смог из квартиры выползти. Его на лестничной клетке соседи нашли. Теперь оба драчуна в больничке ждут операцию. Мне их допросить надо срочно.

Я спрашиваю:

– Правда, допрашивать собираешься  или 51-ю нарисуешь, а от него только закорючка вместо подписи требуется?

«51-я» - это на профессиональном сленге статья 51 Конституции, где закреплено право отказа от дачи показаний.

– Понятно, что мне его отказ нужен. Какой допрос? Просто закорючку черкнёт в протоколе. Нас с вами врач к нему вряд ли дольше, чем на три минуты, пустит.

        Я кивнула.

В больничке к жулику меня, кстати, врач не пустил.

        Следачке позволил подойти к каталке, на которой болезный, готовый к операции, по коридору ехал, чтоб он дрожащей рукой крестик в протоколе накарябал.

        А мы с прокурором стоим в стороночке и обсуждаем, что дальше будет.

        Прокурора, к слову, я тоже хорошо знала, работала с ним, когда он ещё дела расследовал.

  И вот он мне говорит:

– Блин! Представляете, Елена Ивановна, это ж оба жулика утром после операции в реанимации лежать будут. А нам на арест выходить надо – сроки! Поеду завтра с утра в суд, буду просить о выездных заседаниях.

Я посмеялась. Как-то в голове не укладывалось. Вон только что меня со следователем даже к каталке не подпустили, а выездное заседание – это ж куча народа!

Однако я ошиблась. В этот же день, только ближе к обеду меня в больничку на личной машине везла судья.

        И вот заходим мы всей толпой в ординаторскую к хирургу: судья, прокурор, следователь и я. И судья – молодая красивая женщина с белокурыми волосами до плеч, на шпильках немыслимой высоты с нажимом - на ответ намекает, врачу говорит:

– Мы же НЕ МОЖЕМ всей толпой в реанимацию вламываться, правда, же? Больной же только-только после операции, да? Он не в состоянии участвовать в заседании. Если вы мне напишите соответствующее заключение…

А доктор прерывает:

– Почему не можете? Можете! Больной в сознании, все слышит, разговаривает. Проводите своё заседание.

Вера Алексеевна опешила.

– Вы серьёзно? – переспрашивает. – Это же не я одна присутствовать должна. Участников много!

– Ничего страшного, – отвечает врач. – Мы вам всем халаты дадим, бахилы и шапочки на головы. Проходите все. Только там, на второй каталке труп лежит, мы его пока убрать не успели. У нас в морге холодильник сломался. Вас это не смутит?

Судья на нас с прокурором посмотрела ошалелым взглядом, плечами пожала и ответила:

– Нет, конечно. Почему труп нас должен смутить? Мы уголовным процессом закалённые.

 И мы пошли. В реанимацию. В халатах, бахилах и шапочках.

Впереди два пристава: один несёт знамя страны в полную величину, второй – герб, размером с колесо от большой телеги.
 
        Это вам не игрушки, знаете ли! Суд – это государственная власть, и символы государства должны быть обязательно.

        За приставами секретарь судебного заседания семенит, потом судья, прокурор и мы со следователем.

       А за нами весь медперсонал отделения хирургии – точно, а может, и из других отделений понабежали.

Медсёстра дежурная в реанимации сначала грудью вход перегородила: «В реанимацию грязные вещи, –  на знамя страны и государственный герб кивает, – не пущу».
 
Верочка так обрадовалась! Сразу развернулась, шапочку с макушки стянула и пошла обратно.

        На встречу – хирург. Спешит на диковинное зрелище поглазеть, а тут из-за медсестры такой облом! Он на бедную сестричку ка-ак гаркнет: «Я разрешил! Это же СУД!»

        Она, конечно, посторонилась.

        Пришлось судье шапочку обратно на голову  натягивать.

И вот ВАМ картина маслом!

        Сначала в маленькую, заставленную всякой аппаратурой палату зашли приставы с атрибутами государственной власти и у изголовья жулика встали.

       Тот чуть шею не свернул – рассматривал, что за чудеса такие.

       Потом просочилась секретарь с журналом и карандашиком в руках – в уголок забилась.

       За ней судья: поверх мантии белый халат наброшен, на распущенных волосах шапочка макушку прикрывает, и порванные острыми каблуками бахилы в ногах путаются.

        Дальше прокурор в форме, тоже очень смешной в шапочке, халате и бахилах.

        Ну и мы со следователем – замыкающие. Жулик аж слюни с перепугу пускать начал.

        Мы со следователем в эту каморку не поместились. На пороге стояли, судье и прокурору в спину дышали.

        А перед нами на одной каталке простыня топорщится, про которую мы знаем, что там труп, а на второй – жулик: мужичонка мелкий, бледный, голый, с большим красным шрамом через весь живот, только причинное место целомудренно полотенчиком прикрыто, да слюни свисают, как у бульдога.

        Полотенчико соскользнуть норовит, потому что мужичонка, в полном афиге, его ручонкой теребит, типа придерживает.

А за нашей спиной медиков толпа набилась так, что не протолкнуться.

       Как только судья сказала ритуальную фразу: «Начинаем судебное заседание…», – мужик на каталке ручонкой дёрнул, полотенчико и свалилось. Он рот разинул, давай руками прикрываться.

       Ну, мы все делаем вид, что так и надо. Верочка (судья то есть) вводную часть закончила, и я тут же вперёд вылезла.

– Желаю ходатайство заявить! – говорю.

Она на меня с благодарностью посмотрела и объявила:

– Слушаем защитника.

– Я, – говорю, – прошу заседание отложить, потому что мой подзащитный только после операции – это, во-первых, а во-вторых, избрание меры пресечения, по закону, все же закрытое заседание, а у нас тут зрителей немерено. Потому, прошу заседание отложить до перевода подзащитного в общую палату.

  Карина на прокурора покосилась, на следователя даже оглядываться не стала.

– Мнение участников процесса? – опять же ритуал соблюдает.

– Не возражаем, – это прокурор за себя и за следователя.

Судья у голого жулика спрашивает:

– Вы ходатайство своего защитника поддерживаете?

А он только глазами лупает, да ладонями свои «красоты» тискает.

Тут снова я вмешалась:

– Извините, – говорю, – ваша честь, мой подзащитный ещё под воздействием лекарственных препаратов и не понимает смысла происходящего. Прошу учесть это обстоятельство и не требовать от него ответа.

судья кивнула и объявила:

– Суд на месте постановил: отложить рассмотрение ходатайства об избрании меры пресечения на 72 часа.

И все лишние из реанимации ушли в обратном порядке: рассосался медперсонал; мы со следователем смогли выйти, за нами – прокурор и судья, а символы государственной власти шествие замыкали.

        Потом все они поехали в другую больничку, чтобы зятю меру пресечения избирать, а я по своим делам отправилась.

Вот таким было моё посещение реанимации по служебной необходимости.

 А про то, как я в психушку на продление стражи выезжала – в другой раз расскажу.