Как здесь спокойно

Персонажи выдуманы, совпадения случайны, ситуации правдивы.         

 В то утро я пришла в контору рано, никого из коллег ещё не было.

         Компьютер у нас стоял один на всех, вот я и торопилась воспользоваться им и принтером, чтобы подготовить документы к предстоящему судебному процессу.

По привычке включила телевизор, и на меня обрушилась местная криминальная хроника. Диктор взволнованно сообщал, что ночью произошло страшное событие – женщина выпала из окна своей квартиры. У сотрудников полиции возникли сомнения в том, что она покончила с собой, поскольку женщина, по словам соседей, была парализована и самостоятельно не передвигалась. Тело пострадавшей увезли в морг, а подозреваемого – в полицию.

Послушала я, вздохнула – страшное дело, и продолжаю распечатывать документы.
Зазвонил телефон. Я ответила, а из трубки: «Примите факс». Я кнопочку на аппарате нажала. Читаю сообщение на ленте: требование из следственного комитета на участие адвоката для защиты подозреваемого. Допрос предполагался через полчаса. А я как раз в этот день дежурила. Ну, до моего процесса времени достаточно, поэтому выписала себе ордер, отметку в журнале сделала и пошла.

Следователь, которому «повезло» в ночь дежурить, сидит бледный от усталости и растерянный. Жулик в «браслетах» посредине кабинета на стуле спит. А запах от него – сознания лишиться можно.

Я сразу после приветствий спрашиваю:

– Давно он спит?

– Как его на стул усадили, сразу и вырубился.

– И как ты его допрашивать собираешься?

– Не знаю, – говорит, – надеялся, что он к вашему приходу уже очухается. Скоро начальство придёт, мне докладывать что-то надо, а он дрыхнет - не добудиться.

Я говорю:

– Ты мне пока расскажи, что это за фрукт.

– Он мать парализованную с балкона выбросил.

Я ахнула, уже совсем другими глазами на спящего посмотрела и предложила:

– Он всё равно сейчас нормально говорить не будет. Дай ему проспаться, а часов через пять, когда я из суда вернусь, ты его нормально допросишь.

– Я уже все документы подготовил, – говорит следователь, – только у меня же его ИВС (изолятор временного содержания) не примет в таком состоянии.

Новенького в системе сразу видно.

 Уточняю:

– Давно работаешь?

– Первый год.

– Сразу после учёбы?

– Ага.

Ему это, конечно, и начальство бы объяснило, но решила подсказать:

– Операм, что его доставили, позвони, и дежурному РОВД тоже. Пусть они его в КПЗ (камеру предварительного заключения) пока определят – в обезьянник, проще говоря. Он там проспится, а потом там же мы с тобой с ним отработаем.

Так он и сделал.

Через несколько часов мы снова встретились уже в РОВД. Жулик, не выспавшийся и не протрезвевший, дышал на нас перегаром в малюсенькой комнатушке допросной – не больше двух квадратных метров, ей, богу. И поведал он нам историю, как считал нужным её представить.

По его словам выходило, что они с друзьями пили на кухне, а мамаша всё мешала их «отдыху». Приезжала постоянно на своём инвалидном кресле и оскорбляла его, бедного-несчастного, и дружков его – очень приличных ребят. Они даже работу имели – бутылки собирали по мусоркам и другие вещи, которые можно за деньги куда-нибудь сдать. Что с мамашей его случилось, он, ясное дело, знать не знает. Вот только сейчас услышал от гражданина следователя и очень расстроился.

А сам сидит, хихикает, на меня смотрит, рожи строит, подмигивает и всякие непристойные движения делает. И не видно по нему, что горюет.

Я не психиатр и не понимаю, это он притворяется или действительно неадекватный. Но противно. Стараюсь внимания не обращать. Выходит плохо.

Жулик видит, что меня задеть получается, и продолжает с удвоенным старанием.

 А я выйти не могу – допрос ещё не закончился. Сижу, зубы сжимаю, взглядом в стену упёрлась, терплю. Наконец, не выдержала и попросила следователя закруглиться, а после допроса  говорю:

– Кажется, тут точно без психолого-психиатрической экспертизы не обойтись.

 – Обязательно назначу, – отвечает следователь. – Тем более, что он на учёте состоит в психдиспансере.

Как же с ним парализованная мать жила? Страшно представить.

Меру пресечения избирали после обеда. В зале суда, кроме меня, ещё две женщины оказались: судья и секретарь. Ну, жулик внимание всем и уделил. Но судья – не адвокат, у неё есть возможность от подобного «внимания» себя оградить. Она один раз предупредила, а потом велела его из зала удалить за неуважение к суду.
 
  Стационарная экспертиза проводится в стенах специализированного психоневрологического диспансера, куда, по решению суда, помещают подозреваемого.

 Поскольку на подобные экспертизы всегда бывает очередь, то нашего жулика туда определили спустя полтора месяца. Вот и пришлось на продление стражи отправляться всей нашей честной компании в ПНД – нельзя из психиатрической больницы человека выдёргивать в суд.

Судья, которой выпало в этот раз вести выездное заседание, занималась исключительно гражданскими делами, ходатайства следователей рассматривала только во время дежурств. А цивилисты, почему-то, более чем тщательно подходят к соблюдению всех процессуальных формальностей, что нас – «уголовников» – несколько раздражает. Но тут уж никуда не деться.

Лечебница находилась почти за городом на высоком Волжском берегу.

        Дело было весной. Подъехали наши машины к каменной ограде. На территорию автомобили не пропустили. Пошли мы все пешком. Компания, как и полагается, большая: судья, секретарь, прокурор, мы со следователем и два пристава.

       Идем к корпусу через парк. А кругом тишина, деревья и кустарники цветут, аромат вокруг разливается божественный, птичий щебет слух услаждает, солнышко греет ласково, до летнего зноя ещё не дошло. Красота! И никого вокруг.

Пока идём, судья мечтательно говорит:

– Как здесь спокойно… Я бы не отказалась недельку в такой тиши и благолепии провести.

Мы все поулыбались. А что?  И правда, красиво, спокойно, и птички поют.

Попасть сразу в здание не получилось. Дверь заперта, и звонок над ней не работает, поэтому на кнопку, сколько ни нажимали, результата не получили. Ладно! Один из приставов стал кулаком стучать. Результата нет.

       Пока они вокруг здания ходили, в надежде другой вход обнаружить, судья предложила следователю позвонить главврачу. Он ведь, по идее, должен был наш приезд ожидать.

Пока мужчины искали вход и дозванивались до врачей, мы на лавочку сели под цветущей абрикосиной – пустые тёмные ветви, усыпанные бело-розовыми цветами.

Долго сидели в тишине и спокойствии. Судья начала терять терпение. И вдруг! Двери раскрываются, и увидели мы врача…

Читали в детстве стихотворение «Вот какой рассеянный с улицы Бассейной? Иллюстрации помните? Может, мультик видели?

        Там изображался такой типаж: худосочный, всклоченный, круглые очки криво на носу сидят, одет кое-как. Вот такой врач перед нами и предстал.

        Халат на нём когда-то был белым, а теперь приобрёл сероватый оттенок. Погладить его, видимо, никто не считал нужным. Дыры на полах и надорванные карманы зашивать – тоже.

       Посмотрел он на нас, в сторону отступил и головой качнул, дескать, прошу. Мы все вошли. В коридорчике столпились, а врач за нами дверь запер, протиснулся вперёд. Нам дальше без него хода нет – решётка. Всклоченный врач ключами погремел, решётку отпер, опять головой махнул.

И всё это молча.

Так он нас и вёл от решётки к решётке, от одного замка к другому. Пока не привёл к двери с табличкой «ординаторская». Ни один человек нам на встречу не попался. И тишина кругом просто оглушающая.

Когда мы в кабинете расположились, врач за стол письменный сел, нам приглашающе на диванчик и стулья указал.

Сели. Молчим. Среди нас, вроде, судья главная, но она, видимо, то ли от прокурора, то ли от следователя активности ждёт. Вот прокурор рот раскрыл, но врач ему слова сказать не дал. Заговорил, наконец. Ни тебе «здрасте», ни «я вас ожидал».

– И как вы себе это представляете? – спрашивает.

  Мы на судью смотрим. Она приосанилась и говорит:
– Полагаю, что у вас здесь можно заседание провести. Приводите сюда пациента, и начнём.

Врач голову по-птичьи к плечу склонил, глаза у него какие-то пустые, без всякого выражения.

– Не могу,  – говорит. – Больных из спецотделения сюда приводить запрещается.

Судья на секунду задумалась и предлагает:

– Значит, отведите нас к нему в палату. Мы там расположимся.

Врач встал, руки в карманы халата сунул, головой качает:

– Посторонних туда не водят. К тому же, вы выбрали очень неудачный момент. У больных сейчас свободное время. Они по коридорам гуляют. Волновать их такой толпой нельзя.

Судья растерялась.

– А как же быть? – спрашивает.

– Никак, – отвечает «рассеянный с улицы Бассейной». – Могу вам справочку выписать, что запретил допуск к больному.

– Он не больной, – возразил прокурор. – Он подследственный. И он под стражей. Срок стражи необходимо продлить сегодня.

Я уже говорила, что «гражданские» судьи к букве уголовно-процессуального закона относятся очень трепетно. Вот судья и говорит:

– Справочка ваша нам ни к чему. Отложить заседание нельзя. Вы обязаны обеспечить нам возможность его провести.

Врач губы трубочкой вытянул. Пустым взглядом нас обвёл. Стоит с пятки на носки перекатывается. Думает, наверно. На не совсем вменяемого похож.

– А без больного? – спрашивает.

Судья уже сердится.

– Нет, – как отрезала.

Врач плечи поднял, постоял, потом мимо нас к двери как-то вприпрыжку проскакал.

– Ну, нет, так нет, – говорит.

И улыбается. Улыбочка кривенькая, ехидная.

– давайте пробовать. Идёмте. Только попрошу молчать и с тропы не уходить. Чревато. И все вещи здесь оставьте.

Судья говорит:

– Все вещи оставить мы не можем. Секретарь должна вести протокол, а я должна выставить государственные символы и взять папку с документами.

– Ладно, – согласился врач. – Берите тот минимум, без которого не обойтись. Но сумки и телефоны должны остаться здесь.

Судья достала из своей сумочки красивый футляр и красную папку, из пакета –свёрнутую мантию. Мантию на себя надела и царственно прошествовала к двери. Мы сумки оставили и за ней двинулись. Врач кабинет запер и пошёл впереди.

Наша толпа за ним потянулась по коридору от двери к двери, от решётки к решётке. По лестнице поднялись на второй этаж. Очередную дверь, над которой вместо названия табличка с цифрами прибита кривенько, открывать не стал. В звоночек позвонил.

Скоро замки клацнули, выглянул дядечка. Дюжий такой в синей робе.
Наш «рассеянный» ему говорит:

– Больных верните в палаты, а такого-то из шестой в комнату отдыха приведи. Мы подождём.

Дядечка на нас даже не взглянул, кивнул и дверь захлопнул. Стоим. Ждём.
А за дверью, вот дела, шум слышится. Гул голосов возмущённый какой-то, крики пронзительные.

        Мне неуютно стало. Стою, немножко ёжусь. Посмотрела на «наших», им тоже не по себе. Только врач всё улыбается, и руки из карманов не вынимает, да притоптывает, будто шифр какой-то выстукивает. Только вместо звонких звуков шуршание, потому что на ногах у него мягкие тапочки.

        А я про «палату номер шесть» думаю. Символично, что наш жулик именно в ней находится.

       Наконец, замок щёлкнул, дверь распахнулась, и нас повели дальше. 
      
       Коридор широкий, пустой. Стены в серый цвет выкрашены. Дверей с каждой стороны много. Все железные, пронумерованные. На каждой есть маленькая дополнительная дверца – похоже на закрытое смотровое оконце. Из-за дверей невнятный гомон.

В воздухе запах еды разливается, как из столовой. Мы все как-то дружно этот запах втянули. Он тут пока единственный из нормальной жизни. Общий вдох шумным получился.

– Скоро обед, – не оборачиваясь, пояснил врач. – Еду принесли.

Коридор уперся в просторную рекреацию. Большие окна вдоль одной стены толстыми решётками перекрыты. Но солнечного света много. После тёмного коридора как-то повеселее стало. Много столов и стульев. Около одного сидит наш жулик настороженный. По бокам от него уже два дюжих дядечки в синих робах стоят и за плечи его держат.

Жулик, как нас увидел, заулыбался, хотел привстать, но дядечки не позволили, на плечи надавили. Он на них поглядел, но улыбаться не перестал.

– Как хорошо, – говорит, – новые лица увидеть. Здравствуйте!

А врач ему:

– Помолчите, больной. Говорить будете, когда вас спросят.

Судья из футляра достала маленький триколор и герб, поставила их на один из столов, села за него.

И началось судебное заседание. Как обычное, только не в суде. Во время продления стражи судья жулику вопросы задаёт нечасто, но, всё же, задаёт. В этот раз он тоже пытался нам – женщинам – подмигивать и рожи кривить, он бы и жестикулировал, да дядечки эти попытки пресекали.

Когда всё, что должно было быть озвучено, прозвучало, дошло до ритуальной фразы про мнение участников процесса о заявленном ходатайстве. Прокурор со следователем, естественно, сказали, что поддерживают. Ещё бы!

Я же должна возразить и в пользу подзащитного высказаться. А что говорить-то?

 Какие тут могут быть аргументы? Я вздохнула и решила, что обойдусь без развёрнутого ответа. Возражаю – и хватит.

Но это я так думала. А судья на меня смотрит и спрашивает:

– Чем именно мотивировано ваше возражение?

Ох, ты ж! Вот сразу видно, что «гражданский» судья. Тому, что уголовные дела рассматривает, в подобной ситуации и короткого ответа было бы достаточно.

Ладно, думаю, получите развёрнутый ответ! И  начала…
 
И про то, что у подзащитного нет причин скрываться от следствия и суда (Ага! Есть такие причины!).

И про то, что он раскаивается в содеянном и сожалеет (Как бы не так! Вон, какая рожа довольная!).

И про то, что он не присутствовал на похоронах матери и хочет отдать дань её памяти и заняться обустройством могилы. И ещё плела много всякого разного.

Смотрю, у жулика глаза круглые. Рот раскрыл от потрясения, на меня с уважением даже каким-то смотрит и почти восхищается. Каждому произнесённому слову кивает и тихонько поддакивает.

Я минут пять говорила. Наконец, завершила свою речь обязательной фразой: «Поэтому прошу оставить ходатайство следователя без удовлетворения».

Судья кивнула и у жулика спрашивает:

– Позицию защитника поддерживаете?

Он руки к груди прижал, на глазах слёзы блестят:

– Поддерживаю, – говорит, – очень поддерживаю. Выпустите меня отсюда, пожалуйста. Тут одни сумасшедшие кругом. Даже врачи. А я не сбегу. Адвокат всё про меня правильно рассказала.

Тут судья поднимается и говорит:

– Суд удаляется в совещательную комнату для вынесения решения.

Мы все немного прибалдели. Куда это она «удаляться» предполагает? А судья на врача требовательно смотрит и говорит:

– Мне нужна отдельная комната для составления текста решения.

Врач очки на носу подправил, в глазах интерес загорелся, будто на подопытную крыску смотрит. Руками разводит.

– У нас здесь все палаты заняты. Хотите, я вас в процедурную провожу, только там, сами понимаете, бумаги положить некуда будет, писать на коленках придётся.

Судья губы поджала, на скулах красные пятна расцвели. Она ещё больше выпрямилась и сообщила, что ходатайство о продлении стражи удовлетворено и судебное заседание окончено.

Мы все вздохнули с облегчением и собрались на выход, а жулик вдруг, как завопит:

– Адвоката оставьте! Мне с ней наедине поговорить надо! Законом разрешается, я знаю!

Я на врача смотрю чуть не с ужасом, неужели позволит? Но он санитарам скомандовал: «В палату больного отведите», – и повёл нас обратно.

Когда мы из больницы на улицу попали, спокойствие и красота природы показались сказочными. И тишина тут была не глухая и беспросветная, а живая: с шелестом ветра и птичьим гомоном, на которые обычно внимания никто не обращает.
Наша компания так дружно задышала полной грудью, что все рассмеялись.

– А что, – прокурор у судьи спрашивает, – вы всё ещё хотите провести здесь пару недель.

Она смеётся.

– Нет, – говорит, – обманчивое тут спокойствие. Я уж лучше в простой санаторий съезжу. Там хоть и шумно, но привычно, по-людски. И врачи на врачей похожи, а не на маньяков.

Мы вышли с территории диспансера, сели в машины и поехали обратно в шумный и суетный, но такой «нормальный» город.

Жулика, кстати, вменяемым признали. И то, что именно он свою больную мать с балкона выбросил, убедительно доказали. И поехал он после суда в колонию строго режима.