Ростов, ставший мифом

 РОСТОВ, СТАВШИЙ МИФОМ

В каменном кружеве Иерусалима, где стены плавятся от полуденного зноя, старый Беньямин Ляховский любил сидеть на веранде с Аароном Гореном — в прошлой жизни Яшкой Гороховским, сбежавшим из Ростова в грозовом 1918-м.
Мой свёкр Беньямин родился и вырос на знаменитом киевском Подоле, впитавшем в себя дух Днепра, ремесленных улочек и вечного еврейского юмора. Здесь, на израильской земле, два почтенных старца шуршали пожелтевшей газетой «Наша страна», ничем не отличающейся от совковой «Правды», и на двоих воскрешали ушедший мир юга бывшей империи. Они видели сквозь строчки призрачную, затонувшую Атлантиду.

— Послушай, Беньямин, — Аарон-Яшка стучал сухим пальцем по столу. — Включаю я вчера радио, а там какой-то деятель ****ит про Ростов такое — будто и свидетелей не осталось! Врут и не морщатся. Меня аж защемило от такой лажи.
Беньямин со своей непередаваемой подольской мудростью лишь понимающе хмыкнун, поправляя очки, а Горох (так их кличили) горячился дальше:

— Наш Ростов был замешан на таком крутом тесте, что им и не снилось! Русский бунт, украинская хитринка, еврейские мозги. И казаки — но не хозяева в лампасах, как эти сказочники малюют, а со стороны, с окраинных слобод! Они же в сам город, на Садовую, хозяевами не лезли, держали по окраинам, в пригородных станицах вроде Гниловской, свои крепкие подворья, со своей степной спесью и нагайками. Но в город-то шли — торговать, гулять, порядок свой казачий стеречь!
Ну и цыганские таборы, которые налетали как вихрь, да так и врастали в ростовские задворки, становясь плотью от плоти Темерника и Нахаловки.

Горох на секунду замолчал, словно принюхиваясь к невидимому ростовскому дыму, и его лицо разгладилось.
— А Богатяновка? Это же было сердце воровского Ростова, выросшее вокруг знаменитого источника! Там, в лабиринтах трущоб и надрывных притонов, ковался истинный характер «Папы». Днём — приличные мастеровые, а ночью — шальная воля, уходившая за реку, на Левбердон. Левый берег Дона — это вообще была отдельная планета: там гуляли с таким размахом, с такими цыганскими хорами и казачьим шиком, что земля дрожала на три версты вокруг! Вот и весь коктейль! А эти… сказочники привозные.

Память — единственная родина, у которой нет границ. Но история не знает жалости к декорациям. В 1943-м в подмандатную Палестину по редким, чудом добытым сертификатам доберется группа спасшихся детей. Среди них был шестилетний мальчик Илан. Прозрачный, тихий, с глазами, в которых застыл весь ужас донских степей.
Он родился за пять лет до того, как в сорок втором Змиевская балка под Ростовом превратилась в кромешный ад. Там, в расстрельном рву, легла вся его огромная семья — восемь человек. А Илан сбежал. Маленький испуганный зверек, он бежал среди трупов, пока его не заметил полицай из местных казаков. Тот самый «свой», ростовский, уже вскинул винтовку и навел курок на ребенка... Но тут вмешался случай, который не поддается никакой логике: немецкий офицер ударил по стволу и не дал выстрелить.

Казак опустил оружие, и Илан остался жить. Судьба протащила мальчика через руины и смерть целого мира только для того, чтобы привести его к порогу дома в Иерусалиме, где его ждал родной дядя Аарон-Яшка. Мальчик вырос под крылом Горенов, взял фамилию Илан Горен и стал моему мужу Эйтану ближе, чем родной брат. Но он на всю жизнь остался живым свидетельством того, как «Папа»-Ростов захлебнулся в собственной крови.
Ростов в рассказах выживших не был тихим купеческим городком. Это был суровый, прожженный «Папа», который держал слово, но за измену ломал хребет. Под мерный стук молотков в обувных мастерских там вершилась история, о которой молчали хроники.

Одесса давала блеск, а Ростов — глухое, надежное прикрытие. Ворованные бриллианты, тяжелое червонное золото и антиквариат, еще пахнущий порохом одесских особняков, текли в Ростов по невидимым капиллярам еврейской мафии.
Это был удивительный город-плавильня. Рядом с еврейскими кварталами Нахаловки стояли те самые глухие подворья донских казаков, тянувшиеся из пригородных слобод. Казачество занимало в Ростове целые улицы в базарные дни, привнося свой дух — с фуражками набекрень, лампасами, запахом чебреца и шальной степной воли... Казачий Дон караулил этот город, но криминальный Ростов жил по своим законам. И на стыке этих двух сил — казачьей и воровской — над всем оркестром дирижировала женщина, чье имя ростовчане произносили с придыханием. Ида Ротштейн.

Ида была младшей племянницей Рахели Ротштейн — по матери она приходилась близкой родственницей тем самым Гороховским. Все эти рассказы — не городские легенды, а их реальная семейная хроника. Ида была настоящим украшением и проклятием ростовского дна.

Она была ослепительной красавицей. Когда Ида шла по Большой Садовой, у местных полицейских чинов перехватывало дыхание. А лихие казаки, заседавшие на своих улицах, завидев её, роняли нагайки, крутили усы и уважительно шептали вслед: «Гляди, паны-братья, наша ростовская Богиня идет...» Перед этой дивной породой и статью пасовали любые законы Российской империи. Полиция просто закрывала глаза на то, что «Богиня» держала в руках весь бриллиантовый транзит с юга.
В полумраке задней комнаты трактира Ида, затянутая в черный шелк, перебирала пальцами крупные камни, сыпавшиеся из бархатного мешочка. Напротив нее сидел Якобсон — для всего города просто скромный сапожник, чинивший каблуки Гороховским. Но здесь он держал спину ровно.

— Это от Мишки Япончика и Гельмана, из Одессы, — тихо сказал Якобсон, кивая на камни. — Просил передать, что полиция на хвосте. Надо спрятать наглухо.
Ида поднесла крупный бриллиант к свету керосиновой лампы. В его гранях отразился её холодный, ослепительный взгляд.
— Одесса опять шумит, — улыбнулась Ида, и от этой улыбки у Якобсона потеплело в груди. — Мишка умеет украсть красиво, это у «Мамы» не отнять. Но прятать это золото будет «Папа». Передай на Привоз: если хоть один камешек всплывет раньше времени — Якобсон, ты лично будешь шить себе саван. Ростов чужих ошибок не прощает.
Якобсон молча кивнул. Соседи видели в нем мастера, а посвященные знали: одно слово Якобсона — и караван с контрабандой встанет. Ида Ротштейн контролировала пол-Ростова, держа в своих тонких, усыпанных перстнями руках сбыт через рынки и воровские малины.

Многие пророчили ей судьбу Соньки Золотой Ручки — каторгу, кандалы и смерть на Сахалине. Но Ида была слишком умна, чтобы закончить жизнь в сырой яме. В отличие от Соньки, она вовремя почувствовала, куда дует ветер революции. Собрав одесские бриллианты, мешки с десятками из тяжелого червонного золота, Ида забрала мужа — матерого, авторитетного вожака и державного правителя ростовских низов, из тех, кого на старом воровском языке уважительно величали "Иванами", — и успела сесть на пароход.

Этот гамбит она выиграла подчистую. Пока бывшая империя захлебывалась в крови Гражданской войны, ростовская Богиня уже успешно правила совсем другой империей — она царствовала в роскошных, залитых солнцем дворцах Техаса, оставив Ростову лишь шлейф своей легенды.
В народной памяти не зря отлилась поговорка: «Одесса — мама, Ростов — папа, а кто не верит — тому…» (дальше каждый загибал в меру своей испорченности). Старики говорили четко: «Одесса научит, как украсть с шиком, а Ростов — как за это не сесть».

Это был идеальный, хоть и порочный брак двух вольных городов-государств, плевавших на официальный Петербург и чопорную Москву.
Одесса была «Мамой» — лукавой, пахнущей соленым прибоем, жареной барабулькой и привозным кофе. Она, как настоящая мать, не задавала лишних вопросов. Порт принимал любого авантюриста, прятал его в лабиринтах дворов на Молдаванке и убаюкивал мягким, ироничным говором, где даже грабеж звучал как театральная пьеса.
Там умели прятать концы в воду с таким шиком, что полиция только руками разводила. Нужен надежный схрон для криминального цвета во главе с самим Мишкой Япончиком? Пожалуйста! Знаменитая Еврейская больница на Молдаванке всегда была готова уложить на «срочное лечение» от любых сыскных проверок половину воровского привоза. Под сенью госпитальных палат, среди почтенных докторов и благотворителей, вершились дела, о которых ищейки даже догадываться не смели.
Ростов же носил имя «Папа» без капли сантиментов. «Ворота Кавказа», сухопутный узел, где скрещивались железные дороги, шуршали нагайки на казачьих улицах и текли золотые реки зерна, он не терпел суеты. Ростов славился дерзкой, ломовой силой и авторитетом. Здесь не просто грабили — здесь устанавливали понятия и карали за беспредел. Отец не балует, отец судит.

И пока «Мама»-Одесса кормила и баюкала своих разудалых сыновей, «Папа»-Ростов бдительно следил, чтобы воровская честь и семейные секреты оставались незыблемыми, как донской берег.

Этот мир казался вечным, как гранитная набережная. Казалось, Якобсон вечно будет стучать молотком, Ида Ротштейн — пересчитывать одесские бриллианты, а Гороховские — пить чай на веранде. Но история — это вор, который не стучится в дверь. Она пришла и забрала всё, оставив от грандиозной империи лишь пыль Змиевской балки и фамилию на губах испуганного ребенка в далеком, жарком Иерусалиме.
Н. Л. ©