Паромщик

Егорке так хотелось иметь отца, настоящего. А приходилось довольствоваться старой пожелтевшей фотокарточкой, которую мать изредка доставала из укромного места и разрешала  подержать. Егорка бережно проводил пальцем по бумаге, вглядываясь в мужчину на снимке и каждый раз отмечал для себя новые детали. Сегодня он рассмотрел, что краешек бахромы на скатерти оторвался и  лежал на полу.
 Отец сидел на стуле, закинув ногу за ногу, тогда так модно было фотографироваться, поблескивая новыми хромовыми сапогами. На столе, застиланном пестрой скатертью -  кепка с цветком по правую сторону. В руках трубка с извивающимся сизым дымком. Честно говоря, и пеструю скатерть и сизый дымок мальчонка придумал сам, снимок ведь был черно-белым. Но если долго смотреть на картинку, она вроде как раскрашивалась. Егорка мог смотреть часами. Потом мать тяжело и шумно вздыхала и прятала фото.
- Ма, а где ты была? - спрашивал он, - Почему тебя нет на карточке?
- Так тебя рожала. Фотограф приехал аккурат на день, вся деревня сутки в очереди стояла, а у меня вот не получилось.
- А папка, какой он был?
- Егор, да я уж сто раз рассказывала, - отмахивалась мать.
- Ну расскажи еще раз. Последний-препоследний, - канючил он.
Антонина садилась рядом и рассказывала про отца. Егорка слушал, затаив дыхание. Ему казалось, он слышит запах табака и чувствует тепло отцовских рук. Какая жалость, что не придется им свидеться. Отец трагически погиб на работе, когда Егору и года не исполнилось, а после сороковин они с матерью переехали из райцентра в деревню поближе к родственникам.

 Годы шли, Егор пошел в школу. Учился прилежно, матери на школьных собраниях краснеть за него не приходилось, тем более, что мать учительствовала там же, преподавала географию и физкультуру.В скорости колхоз выделил им свое жилье, порадовали молодого специалиста новосельем. Дом был просторный, светлый, и участок под огород имелся. Помидорчик-огурчик свой вырастишь, курочка яйцо снесет - все попроще жить.
Родня Антонины тут же с советами, мол хозяин в доме нужен. Сколько можно одной-то куковать? Бабий век он короток..
- Так есть у меня хозяин! - отвечала она, кивая на десятилетнего сынишку, - Вы не смотрите, что годами мал, по домашним делам не всяк взрослый с ним потягается.
- Ну а как уехать из родного дома надумает? - сокрушалась тетка, - Думай, Тоня, думай! Не поверю, чтоб никого на примете не было.

А на примете никого и не было. Нет, мужики стороной Антонину не обходили, но и не липли.. Что-то было в ней такое, словно преграда внутри.
Егору такие разговоры жуть как не нравились. Он был убежден, что мамка отца любит до сих пор и поэтому кавалеров не подпускает и его такой расклад дел вполне устраивал.

А потом в деревне появился он. Паромщик. Еще совсем недавно через речку переправы не было, только на лодке перебирались или старом рассохшемся плоту. А тут понаехали строители, навезли бревен, тросов. Большую лебедку на машине привезли. Месяц возились и вот запустили паром. Плошадку для бричек, мотоциклов обустроили, лавочки для пешего люда покрасили. Красота!. Едешь себе, природой любуешься. Человека приставили паромом энтим управлять. Он ручку крутит значит, туда-сюда, туда-сюда, и так целыми днями.
Бабы в деревне мигом разузнав, что паромщик в холостяках ходит, подрядились по нескольку раз на дню за речку плавать. Юбки в оборках, косынки поснимают - косы по ветру вьются. Хихикают почем зря. А мужик ни в какую не ведется на бабьи уловки. Надоело деревенским невестам такое безразличие, плюнули, бирюком прозвали и небылиц насочиняли, будто Федор не то больной не то шальной. И вроде как жинка из-за него муки смертные приняла.
Вообщем бабы языками чешут, Федор из-за густой бороды зубы скалит. И главное, не поймешь, лет ему сколько? Фигурой вроде складный, хоть и мешковатую одежду носит, но вот борода эта..

Собралась как-то Антонина за речку к одному из своих учеников. Хороший такой пацаненок, сообразительный, старательный, но уж больно болезный. Пропустил много, вот и решила она позаниматься, чтоб на второй год не оставили. Дело было по осени, как раз дожди зачастили, что ни день - то ливень. Домой возвращалась когда уже темнело, дорогу к парому размыло, грязь - ног не вытащишь. Решила по тропинке спуститься, да неудачно, подвернула ногу в лодыжке. Кое-как к берегу прихрамала, плащ грязный, нога распухла, идёт хромает, постанывает. Увидал паромщик такую картину, вмиг рядом очутился, подхватил словно пушинку и отнёс на лавочку.
- Болит? - спросил он, осторожно прощупывая ногу.
Антонина дёрнулась, аж губы закусила.
- Ой, болит!
- Обожди, чейчас полегче станет, - сказал мужчина. Сбегал в свою каморку и принёс полотенце.
-  А сейчас потерпи маленько, - предупредил он, взялся двумя руками за ногу и аккуратненько так повернул что-то.
 Наступила облегчение
- Спасибо вам и правда легче стало! - прошептала Антонина, утирая рукавом мокрые от слёз глаза.
 Паромщик обернул ногу полотенцем, туго завязав его края в узел.
- Домой придёшь - капустный лист приложи. И как это тебя угораздило?
 Антонина махнула рукой.
- Тютюха она и есть тётюха! Паромщик рассмеялся.
- А как звать-то тебя, тютёха?
- Тоня. Антонина Алексеевна.
- Ой так уж и Алексеевна?
- Ага, Алексеевна. Просто я учительница, мне так привычней.
- Ну хорошо, а меня значит Фёдор Макарыч, можно просто Фёдор.
- Спасибо вам, Фёдор, что на паром помогли взобраться и за ногу спасибо.
 - Да ладно.. - махнул рукой Фёдор, - Ну поехали, а то вон молния как небо режет, дождь опять будет.
  Паром причалил к берегу и Антонина засобиралась вставать.
- Ты до дома-то дойдёшь сама, Антонина Алексеевна? - кинул вслед паромщик.
- Мне тут недалеко. Спасибо вам ещё раз.
- Ну бывай тогда. Свидимся ещё.

 Нога у Антонины прошла на удивление быстро. Она ещё несколько раз ездила за речку. Фёдор всегда радушно встречал её на пароме, который он в шутку называл "транспорт", они беседовали о том о сём. Рядом с ней паромщик прям преображался, шутил, веселил её анекдотами. И Антонина расцветала, словно осенний цветок, только смущалась немного под его пристальным взглядом из-под густых чёрных бровей. Однажды она спросила:
- Фёдор, а правда про тебя в деревне говорят?
 - Это смотря, что говорят.
- Сам знаешь..
- Вот что я тебе скажу, Антонина Алексеевна, бабьему вашу роду сплетничать, что семечки лузгать. Ты поменьше слушай, да побольше сама гляди. Вот по-твоему, аохож я на плохого человека?
- По-моему нет, - тихо ответила Антонина. А бабы, они же не со зла сердится. Просто, что внимание им не уделяешь. Мужиков на деревне нынче мало осталось, война выкосила, а ты не старый ещё, крепкий. За тебя любая пойдёт, лишь пальцем помани.
- А ты?
- А что я? - нахмурилась Антонина.
- Ты бы пошла за меня?
 - Не могоже мне Фёдор про женихов думать, прошли мои годочки.
- Так уж и прошли? Да что ж ты говоришь такое, Антонина. Тебе сколько тридцать пять?
- Почти угадал, на три года больше.
- Я же говорю, девчонка ещё. И родить бы ещё смогла.
- Так есть у меня уже сын, Егоркой звать. Одиннадцать лет почти.
Федор шумно вздохнул.
- И у меня был сын и жена была. Мы ведь до войны в большом городе жили. Как уходил на фронт, просил супружницу:" Уезжай с мальчонкой в деревню, а то пропадёте тут." Не послушалась, да еще на сносях оказалась. Женщина она была хорошая, но больно изнеженная до домашней работы. Побоялась в деревне с двумя детьми.
 Вот в одну из бомбёжек прямиком в нашу квартиру и угодила вражеская зараза. Я как с фронта вернулся дюже горевал по своим, себя корил, что не смог своим мужицким словом настоять. К бутылке пристрастился, да добрые люди дорогу прояснили. Сюда вот помогли устроиться. Свежий воздух, речка эта, запах сена лугового - душа и тело излечивается.

- Прости Фёдор, не знала я, - только и смогла выдавить из себя Антонина.
- Вот теперь, Тоня, ты знаешь всю мою, так сказать, подноготную. Скажи по совести, пошла бы за меня? Ты мне с первой нашей встречи приглянулась. Красиво говорить я не умею, но если согласная будешь - не обижу, обещаю. И мальчонку твоего, как своего подниму.
 Фёдор обнял её большими тёплыми руками и Тоня почувствовала себя под такой защитой, словно вернулась домой из далёких краёв. Так и стояли они обнявшись у воды, и огромная ноябрьская луна с умилением глядела, как рождается счастье.

Егорка в штыки принял новость о возможном отчиме. Словно подменили мальца. Кричал, что не нужен им с мамкой никакой защитник, что из дому сбежит, если вдруг заявится тот в дом их. И вообще, предательство это! Папка в земле сырой лежит, а мать "невеститься" вздумала. И откуда только слово такое услышал?!
Федор к нему и так и эдак, стоит на своем. Всю душу матери истерзал. И решила Антонина отказаться от своего счастья женского. Как ни крути - сын важнее! Так и сказала Федору:
- Значит не судьба нам, Федя, вместе век коротать. Ты уж обиды на меня не держи! Егорка, он не злой. Просто не смышленый еще и отца любит больше жизни!
Да.. Недолго счастье жило. Потянулись монотонные холодные зимние вечера. Однажды приехала тетка Антонины погостить, та, которая замуж советовала выйти.
- Вот видишь, теть Клава, не получилось у нас хозяина в доме, - пожалилась ей племянница.
Тетка нахмурилась и приказала рассказывать все, как на духу, иначе грозилась пойти и устроить внучку взбучку. Делать нечего, Антонина все и рассказала. Про фотографию, как истории про отца Егору рассказывает и что любит он его больше всех на свете.
Тетка лишь руками развела.
- Ну ты, Тоня, даешь! Это ж надо так голову задурить пацану. И себе заодно будущее испоганить. К чему все это?
- А к тому, теть Клав, что негоже сыну об отце дурное говорить! Надо чтоб примером он был. Авторитетом!
- Ты меня словами умными не морочь! Авторитетом, ишь придумала. Паскудник муженек твой был, и кобель редкостный. И помер так же, как жил. - тетка Клава перекрестилась, - Прости Господи мою душу грешную. Хоть покойниках плохо не говорят, но вот не могу молчать и глупости твоей не потерплю!
Антонина вскочила, глаза ее сверкали.
- А что по твоему сказать надо было? Что пил да гулял с девками в открытую? Что бил меня, как сидорову козу? В тот день, когда фотограф приезжал беременную меня ремнем исполосовал, я от страху и рожать раньше времени начала. Видала, бахрома на скатерти так и осталась оторванная. Так это он меня задушить ею пытался! Я ору, рожаю в сенях, а он скатерку застелил, сапоги натер и фотографируется. Мне это все рассказать надо было? Это ж травма мальчишке какая?! Вот и сочиняю..
Антонина закрыла лицо руками и горестно расплакалась. Тетка кинулась обнимать ее да прощения просить. Так и рыдали обе, обнявшись.
В коридоре что-то загремело. Хлопнула и открылась входная дверь, запустив клубы морозного воздуха. Начиналась метель.
Егорка бежал, куда глаза глядели, растирая слезы, замерзшие льдинками на щеках. Холодный ветер задувал в распахнутые полы пальто, пробираясь, казалось, в самую душу. Он не мог поверить в то, что случайно услышал, вернувшись домой. Как же так?! Папка..

На поиски поднялась вся деревня. Федор, вооружившись фонарем, пошел в сторону леса. Он приказал Антонине сидеть и ждать сына дома. Негоже бабе по лесу впотьмах бродить. Пообещал, что обязательно найдет сына и она ему верила.
 Битый час он нарезал круги, пытаясь напасть на след беглеца, но безуспешно.
Огромная белая луна, тяжелый глубокий снег, засыпающийся в валенки, вой голодных волков в далеке - Егор, когда страсти, бушевавшие внутри поутихли, понял, что забрел слишком далеко от края деревни. Было холодно. Было страшно. Вой приближался. Мальчишка решил забраться в дупло огромного раскидистого дерева на опушке. Переночует внутри, чтоб серые не достали, а поутру вернется. Повинится перед матерью, он же не знал, что все так..  Пускай этот Федор приходит к ним, решил он. В дупле было теплее конечно, чем на улице, но не намного.
Егорка чувствовал, как ноги начинают коченетьь. Он снял валенки и пытался растереть их такими же окоченевшими пальцами. Вдруг снаружи сквозь пелену снега мелькнул луч света. Потом еще.. И еще..
- Егоор! Егоорка!!
Егор набрал полные легкие воздуха и крикнул, что есть мочи:
- Тут, тут я!
Федор подхватил замерзшего мальца на руки и так нес до самой деревни.

Антонина ахнула и кинулась наливать в таз теплой воды. Федор стащил с одеревеневших ног носки и растирал беглецу ноги. Чуть позже Егорка лежал под ватным одеялом с кружкой горячего узвара. Антонина подправила уголок одеяла сыну и попробовала лоб.
- Вроде не горячий.
Егор перехватил ее руку.
- Ма, ну ты это, вообщем прости меня. И вы, дядя Федор, простите, - сказал он появившемуся на пороге спасителю.
- Вычухаешься, айда на рыбалку со мной. На прорубь. Ты с удочкой то умеешь управляться? - как ни в чем не бывало поинтересовался Федор.
- Не умею.
- Ну, разберемся, значит. Так ладно, идти мне пора. Завтра всиавать рано. Лед на реке встал, на пароме делать нечего. В город на зиму поеду.
- Как?! - всплеснула руками Антонина.
А Егор, немного смущаясь, сказал, раз он его мамку любит, то пусть остается у них. Только, если не дай Бог обидит, придется иметь дело с ним. Серьезно так сказал, с пониманием.
Вот Федор и остался.
А фотокарточку отцовскую Егор выкрал у матери и изорвал на махонькие кусочки.
Вот так бывает.