Фишист

(из сборника «Немчура поганая!.. или Выпавшие из-за занавеса»)

Был уже седьмой час вечера, но солнце висело ещё высоко, по-летнему, и на пустыре за складами, через который шла тропинка к жилому городку, было безветренно и жарко. Прогретый за день пустырь, сплошь заросший вереском и плоскоголовой кашкой, густо пах мёдом, гудел шмелями, суетливо мельтешил разноцветными мотыльками и бабочками.
По тропинке неторопливо шёл прапорщик Битюгов. Фуражка его была сбита на затылок, рубашка расстёгнута до горизонтальной плоскости живота, галстук зацеплен металлической застёжкой за синий беспросветный погон. Настроение у Битюгова было самое что ни на есть замечательное. Рабочий день был закончен, впереди ждал вкусный ужин и пара неизменных вечерних баночек пива под солёные орешки, ну и, как теперь водится, какой-нибудь забойный боевичок по недавно купленному видику. Способствовала хорошему настроению и литровая бутылочка «Смирновки», употреблённая на троих – по поводу окончания рабочего дня – совместно с начальниками двух соседних складов. Закусывать правда пришлось тем, что нашлось в дежурке – одинокой, слегка проросшей луковицей, но это уже была такая мелочь, о которой и упоминать-то теперь было смешно. «Смирновка» приятно грела изнутри, нагоняла на лоб и виски мелкий бисерный пот, добавляла праздничных красок окружающему миру. Битюгову хотелось петь, громко смеяться, рвать и разбрасывать по сторонам большие душистые охапки цветов. Впрочем беспричинно шуметь в служебной зоне он всё же опасался, а нагнуться, чтобы сорвать цветы, ему мешал обширный живот.
Тропинка, слегка попетляв между покосившимися бетонными столбами с висящими на них обрывками колючей проволоки, вывела на берег залива. Здесь было прохладней. Лёгкий ветерок дул от воды, навевая желанную свежесть и слабый горьковатый запах ивовой коры. На той стороне залива серой громадой возвышался огромный элеватор, левее и правее него виднелись черепичные крыши домов. Там была Германия. А здесь, где Битюгов шёл, была своя земля – территория войсковой части Западной группы войск. Этот факт тоже ложился в копилку хорошего настроения советского прапорщика – он добавлял твёрдости шагу и уверенности движениям.
Впереди, метрах в двадцати, Битюгов заметил рыбака. Тот сидел на раскладном стульчике лицом к заливу, держа на коленях недлинную телескопическую удочку. Ещё две удочки стояли неподалёку на рогатинах, на самом урезе воды. «Фриц!» – намётанным глазом уверенно определил прапорщик. Немцы из ближайших деревушек часто приходили рыбачить на территорию советского гарнизона, справедливо полагая, что здесь их уж никак не достанет неумолимая и вездесущая немецкая рыбоохрана. Советское командование этому проникновению пассивно попустительствовало, резонно полагая подобную политику не худшим вариантом ответа на регулярно спускаемые из Москвы требования строить и всемерно укреплять «русиш-дойче фройндшафт». А Битюгову сейчас как раз и хотелось общения, взаимовыгодного межнационального сотрудничества, дружбы ему хотелось между народами. Он сошёл с тропинки на мягкий травянистый берег и, приблизившись, остановился шагах в трёх позади рыбака. Тот дремал, опустив на грудь голову в широкополой рыбацкой панаме.
– Фиш ист? – вежливо поинтересовался прапорщик...
Тут надо в скобках отметить, что прапорщик Битюгов не обладал большими познаниями в немецком языке, однако три года службы в Германии плюс раскрепощённый алкоголем ум позволили ему составить вполне грамотную фразу на языке вероятного противника: Fische ist? – Рыба есть?..
– Фиш ист? – остановившись позади немца, вежливо спросил Битюгов.
Немец вздрогнул, вскинул голову, испуганно глянул через плечо и, моргая спросонными глазами, нетвёрдо ответил:
– Найн... Их бин айн дойче коммунист.
Битюгов сдвинул брови. Налицо был факт международного недопонимания. Он откашлялся и произнёс громко и отчётливо:
– Ты не понял, ганс. Я спрашиваю: фиш-ист?
Немец втянул голову так, что поля панамы легли на плечи, и, заметно побледнев, проблеял:
– Найн! Их бин антифашист! Я! Их бин мидлит дер коммунистише партай!
Лицо прапорщика побагровело. Он тяжело задышал, шагнул к немцу и, густо обдавая его луково-водочным перегаром, грозно прорычал:
– Ты мне тут, хрен моржовый, вола не крути! Понял?! Я тебя, гниду, русским языком спрашиваю: фишист?!
Немец пригнулся и, прикрываясь локтем от нависшей над ним звероподобной хари, истерически, срываясь на фальцет, завизжал:
– Найн!! Найн!! Их бин кайн фашист!! Их бин коммунист!! Я!! Коммунист!! Фетраун зи мир!! Я!!
Несколько трудных мгновений Битюгов в упор, как насекомое под лупой, разглядывал съёжившегося фрица, а затем распрямился, мощно сплюнул на песок и, отдуваясь, брезгливо произнёс:
– Я! Я!.. Головка ты... от пульверизатора! Сидишь тут, как... этот!.. Зря мы вас, паразитов, в сорок пятом не додавили!
После чего круто повернулся и, больше не оглядываясь, быстрым шагом направился в сторону гарнизона.
Солнце продолжало светить, птицы щебетать, с залива всё так же налетал вольный прохладный ветерок, но настроение у Битюгова было уже не то. Пройдя по тропинке метров сто, он остановился, достал из кармана брюк пачку сигарет, зажигалку, закурил и, выпустив из волосатых ноздрей длинные тугие струи дыма, подвёл неутешительный итог:
– Вот ведь... немчура поганая! Такой вечер испортил!