Азбука жизни Книга 83 Поколение нежности и свободы

Азбука жизни
Книга 83
«Поколение нежности и свободы»

Посвящается тем, кто не боится быть собой.
И тем, кто в них верит.

---

Глава 1. Мы снова вместе

Всё. Я убедилась. 82-я книга получилась — десять глав. Но каких! Иногда лучше мало, но так, чтобы до мурашек. Чтобы каждая глава звучала, как отдельная песня, и чтобы читатели перечитывали, возвращались, искали в них себя.

Сегодня мы снова в Лиссабоне. В нашем зале с уникальной акустикой, где каждый звук находит своё место. Девочки уже на сцене — Валери, Сонечка, Юлечка, Алиса. Репетируют с Максом и ребятами. А я сижу в первом ряду и просто смотрю. Как зритель. Как мама. Как подруга.

Эдик рядом. Молчит. Тоже смотрит. Иногда такие моменты дороже любых слов.

— Ты довольна? — спрашивает тихо.

— Безумно.

Он улыбается и берёт меня за руку. Тёплая, надёжная рука. Та же самая, что двадцать лет назад впервые коснулась клавиш в моей квартире на Адмиралтейской.

На сцене Валери что-то объясняет девочкам. Показывает движение, которое придумала сама. Они слушают, кивают, пробуют. И у них получается. Конечно, получается. Потому что они — настоящие. Потому что они горят.

Макс подходит к роялю, берёт несколько аккордов. Девочки замирают, прислушиваются. Потом начинают тихонько подпевать. Сначала Валери, потом Сонечка, потом все вместе. Голоса переплетаются, растут, заполняют зал.

Закрываю глаза. Слушаю.

И думаю о том, как же правильно всё складывается. Как все эти годы, все эти концерты, все эти поездки — всё было не зря. Мы вырастили не просто учениц. Мы вырастили продолжение. Нашу музыку. Нашу нежность. Нашу свободу.

В зал заходят Павлик с друзьями. Увидели меня в первом ряду, машут. Павлик подходит, обнимает.

— Вика, ты плачешь?

— От счастья, — отвечаю. — Слышишь, как поют?

— Слышу. И весь мир слышит. Ты только посмотри на цифры — трансляцию уже полмиллиона смотрит.

— А ты всё со своей империей, — улыбаюсь сквозь слёзы.

— А ты всё со своей музыкой. Мы друг друга стоим.

На сцене девочки заканчивают репетицию. Спускаются в зал, обступают нас. Глаза горят, щёки раскраснелись.

— Ну как? — спрашивает Сонечка. — Мы справились?

— Вы прекрасны, — говорю я. — Абсолютно прекрасны.

Они обнимают меня все сразу. Четыре пары рук, четыре сердца, четыре голоса, которые шепчут: «Спасибо, Вика».

И я понимаю: вот оно. Вот ради чего всё.

Ради этого мгновения. Ради того, чтобы быть вместе. Ради того, чтобы музыка не кончалась никогда.

---

Глава 2. Там, где наши мысли

Тихий вечер в Лиссабоне. Океан за окном почти не слышен — только лёгкий шум, успокаивающий, как дыхание спящего ребёнка.

Я сижу в кабинете с двумя листочками. На одном — Антисфен: «Счастливое государство — это то, в котором люди умеют отличать добрых от злых». На другом — Рабби Нахман из Браслава: «Помни: ты находишься там, где находятся твои мысли. Позаботься о том, чтобы твои мысли находились там, где ты хочешь быть».

Две цитаты. Две тысячи лет между ними. И одна правда.

В комнату заглядывает Валери:
— Вика, ты чего не идёшь? Девочки ждут.
— Идите без меня. Мне нужно подумать.
Она подходит ближе, заглядывает в листочки:
— О чём?
— О том, как отличить добрых от злых. И о том, где находятся наши мысли.
Валери садится напротив:
— Сложные вопросы для субботнего вечера.
— Самые важные вопросы всегда задаются в субботу вечером. Или в бессонную ночь. Или когда смотришь на океан.

Она молчит, потом говорит тихо:
— Знаешь, мне кажется, добрых от злых отличает музыка.
— Это как?
— Когда человек поет по-настоящему — в нём не остаётся зла. Не может оставаться. Потому что музыка — это правда. А правда всегда добрая.
Я смотрю на неё и думаю: вот оно. Вот что я хотела им передать. И они поняли. Сами.

В дверях появляются Сонечка, Юлечка, Алиса. За ними — Макс с гитарой, Эдик с ноутбуком, Павлик на большом экране из Саудовской Аравии.

— У вас тут совет вождей? — смеётся Павлик.
— Философский клуб, — отвечаю я. — Заходите. Как раз обсуждаем, где находятся наши мысли.

Эдик садится рядом, кладёт руку на плечо:
— Твои мысли, я знаю где. Вон они, — кивает на девочек. — И вон, — кивает на экран с Павликом. — И в океане за окном.
— А твои?
— Мои — с тобой. Всегда.

Я смотрю на них. На этих людей, которые стали моей семьёй. На девочек, которые научились отличать добро от зла через музыку. На Павлика, чья империя — это миллиард возможностей делать мир лучше. На Эдика, чьи мысли всегда там, где я.

И понимаю: счастливое государство — это не про границы и законы. Это про умение видеть сердцем. Про мысли, которые мы выбираем. Про людей, которых мы пускаем в свою жизнь.

— Знаете, — говорю я тихо, — кажется, я сегодня поняла что-то очень важное.
— Что? — спрашивают они почти хором.
— Что мы уже там, где хотим быть. Потому что наши мысли — здесь. Друг с другом.

---

Глава 3. Остывший кофе и птичьи трели

Сегодняшний вечер получился каким-то особенным. Мы и грустили, и шутили, и снова грустили, и снова смеялись. Так бывает, когда собираются свои. Когда не нужно ничего изображать, можно быть любым — и тебя примут.

Макс с ребятами начали играть «Остывший кофе». Как они красиво играют! У всех ведь прекрасное музыкальное образование — это слышно в каждом аккорде, в каждом переходе. Даже когда они просто переглядываются во время пауз, чувствуется та самая школа, которую не купишь ни за какие деньги.

Я сижу за кулисами, слушаю и думаю о том, как же нам повезло. Собрать столько талантливых людей в одном месте, в одно время — это же чудо. Настоящее чудо.

Валери заглядывает в гримёрку:
— Вика, ты скоро? Зрители спрашивают.
— Пусть послушают мальчиков. Они сегодня особенно хороши.
— Да, — улыбается она, — особенно этот «Остывший кофе». У меня мурашки.
— У меня тоже. Знаешь, почему?
— Почему?
— Потому что в этой мелодии вся наша жизнь. Которая остывает, если не пить её вовремя. И которую вечно хочется допить до дна.

Валери садится рядом, кладёт голову мне на плечо.
— Ты сегодня грустная?
— Нет, родная. Сегодня я разная. Как и вы все. Как и музыка.

Она молчит, и я знаю, что она понимает. Они все понимают. Потому что выросли в этом — в умении чувствовать, не боясь чувств.

За сценой слышно, как Макс заканчивает, и ребята переходят к чему-то новому, более ритмичному. Зрители оживают, хлопают в такт.

— Пора, — говорю я, вставая. — Эдик уже заждался за клавишными.
— Ты сегодня в чём?
— Сюрприз. Иди, я скоро.

Валери убегает, а я смотрю на себя в зеркало. Наряд сегодня особенный — тот самый, что Павлик прислал из Саудовской Аравии. Говорит, его друзья-аравийцы специально заказывали для меня, зная, что я люблю, когда на сцене есть что-то от их культуры.

Зрители любят, когда я меняю наряды. Любят этот маленький ритуал: я исчезаю за кулисами в одном, появляюсь в другом, и каждый раз это как новая песня, даже если я ещё не начала петь.

Слышу, как Макс объявляет: «А сейчас — то, что вы все ждали. Встречайте!»

Я выхожу под аплодисменты. Громкие, тёплые, родные. И прямо с первых шагов начинается «Mockingbird». Та самая, где птица передразнивает мир. Но сегодня это звучит не как насмешка, а как диалог. Как будто мы перекликаемся со всем залом, со всеми городами, со всеми, кто нас слышит.

Эдик за клавишными улыбается мне. Макс с ребятами подхватывают ритм. Девочки на подпевке — Валери, Сонечка, Юлечка, Алиса — создают тот самый фон, который делает каждую песню объёмной, живой, настоящей.

Я пою и смотрю в зал. Вижу Олега — он сегодня пришёл с цветами, держит их на коленях и слушает, закрыв глаза. Вижу Павлика на мониторе — он в Саудовской Аравии, но улыбается так, будто он здесь, в первом ряду. Вижу Петрова, который только вчера прилетел на праздники и теперь сидит с друзьями, покачивая головой в такт.

А в перерывах между куплетами я думаю о том, что грусть и радость — это не противоположности. Это просто разные ноты одной мелодии. И сегодня мы играем их все.

Когда песня заканчивается, зал взрывается аплодисментами. Я кланяюсь, ловлю взгляд Эдика и понимаю: мы снова сделали это. Мы снова соединили всех — и тех, кто в зале, и тех, кто далеко, и тех, кто грустит, и тех, кто смеётся.

— Спасибо, — говорю я в зал. — Спасибо, что вы есть.

И слышу в ответ то, ради чего стоило жить: «Спасибо, Вика!»

---

Глава 4. То, что не перешить

Я выхожу на сцену. Состояние, будто я мир перевернула и на место поставила. Такое бывает, когда внутри всё совпадает: и настроение, и музыка, и те, кто смотрит.

Павлик — на мониторе из Саудовской Аравии, с коллегами по офису. Успели переслать мне новые костюмы. Оперативно, как всегда. Вижу и своих девочек из Санкт-Петербурга. У них сегодня занятия в университете, но они нашли минутку, чтобы посмотреть трансляцию. Смотрят, в каких костюмах я выхожу в зал в Лиссабоне. И знают, что это Павлик успел переслать из своей столицы, где у него офис. И знают, что скоро всё это перейдёт к ним.

Я не зацикливаюсь на вещах. Никогда не зацикливалась. Как и моя Ксюша. Как и Мариночка. Как легко расставалась с нарядами моя красавица прабабушка! Вот кому повезло — она меняла их шутя, не привязываясь, не собирая, не копя.

Прадед был директором завода, потом перешёл в совнархозы. Сначала работал там, где во время войны 1941–1945 собирали самолёты на предприятии, которое перевезли в тыл из Москвы. Потом — в другом городе, когда совнархозы сделали зональными. А когда организовали министерства — вернулся в Москву. Он коренной москвич. Но всегда был там, где обстоятельства требовали. Такие, как он, когда надо спасать страну, сохранять государство, всегда были на передовой. Впереди планеты всей.

Как и мой дедуля Александр Андреевич, который поднимал электронику с теми, кто создавал интернет. А сейчас дружок Павлик через него создал свою империю — больше миллиарда пользователей.

Да, его предки со стороны мамы — с Украины, из аристократической среды. Как она попала в Санкт-Петербург, я не знаю. Но университет окончила с отличием, преподавала на кафедре филологии. А папочка потом вёл кафедру в этом же университете.

И никто из них не перешивал габардиновые костюмы. Никто. У них были шикарные платья из натуральных шелков, панбархата, шифона. Шубки часто меняли. Сапожки и туфельки привозили прямо из Англии. Но не сомневаюсь — из нашей российской кожи.

Мы сейчас красоте и натуральности их одежды можем только позавидовать. Все воруют, некогда создавать. А наши прабабушки... Ксюша рассказывала со слов своей счастливой красавицы мамы, моей прабабушки. Та с юмором говорила, что всё потом отправляла через знакомых в деревню — женщинам, все свои наряды. Как и я потом делилась со своими подружками. Как и сейчас отдаю всё своим девочкам.

Всё возвращается. Всё повторяется. Только ткани становятся другими, а душа — нет.

Всё! Иду на сцену.

Как красиво моя красавица Валери сейчас запела под Питером. В таком же зале, как и в Лиссабоне, где я с Эдиком и Максом. Вижу — грустит. Но для песни её эмоции сейчас необходимы. Грусть делает голос глубже, пронзительнее, настоящее.

Эдик следом. Увидел, как я выхожу в шляпе, прикрыв лоб, — и с восторгом начинает петь о том, что нельзя сказать словами. О секрете, который знают только двое. О тайне, которая делает музыку музыкой.

Я иду под аплодисменты зрителей к клавишным. Шляпа чуть прикрывает глаза, но я всё вижу. Вижу Павлика на мониторе. Вижу девочек в Питере. Вижу Эдика, который смотрит так, будто мы снова на Адмиралтейской, и ему двадцать.

И думаю: как же всё связано. Прабабушкины наряды, ушедшие в деревню. Мои платья, переходящие к девочкам. Павликова империя, выросшая из дедушкиных идей. И эта музыка, которая звучит сейчас, соединяя Лиссабон, Питер, Саудовскую Аравию и всех, кто был до нас.

Ничего не исчезает. Всё переходит. Всё перешивается в новые смыслы.

Кроме одного. Кроме того, что не перешить никогда. Души. Памяти. Любви.

---