Глава 58. О голове, которая не управляет

А сегодня мы будем продолжать размышления про основные значения смысла. Существуют ли они? Что делать, если существуют? И что делать, если не существуют? При чём тут политика и почему лингвистика может резко политизироваться?

Помните, на чём остановились? Что доминанта более удобна для оперирования, чем гипер- и гипотаксические отношения. Сегодня мы рассмотрим ситуацию немного под другим углом. А поможет нам в этом голова. Прямо по заветам Греймаса.

Итак, а давайте рассмотрим все семы у головы. Что такое голова? Голова колонны, глава угла, главенствовать. Выделяем первую сему — нечто управляющее. Но что у нас тогда будет противоположным по смыслу? Нечто полностью управляемое, да?

Что это у нас будет? Ноги? А может быть, зад? «Твоя голова всегда в ответе за то, куда сядет твой зад», помните? Ладно, зад у нас полностью управляемый. Но иногда зад жаждет приключений. Найти приключений на свою задницу. И, что характерно, находит их.

Значит, голова — это не про управление. Его противоположность — зад — тоже может рулить ситуацией. Впрочем, ноги тоже: «Ноги сами его принесли сюда». Однако что общего и в ситуации с задом, ищущим приключения, и с ногами, которые несут? Кажется, что это что-то про эмоции. А за разум отвечает как бы голова.

Хорошо, у нас есть эмоциональный зад и рассудительная голова. А наоборот? Голова вроде считает, что делаешь правильно, но задницей чувствуешь, что что-то идёт не так. Наивная голова и мудрый зад. Получается, бывает и так.

А сама голова? Горячая голова и холодная голова. Эмоциональная голова и рассудительная голова. Получается, мы как бы находим, что голова находится в гипотаксическом отношении к разуму. Но так же бывает, что голова находится в гипотаксическом отношении к эмоциональности. Получается нечто странное.

Бывает и так и так. Но раскрывается всё это только в паре противопоставления. Голова — зад. Если вам не нравится зад, то пусть будет сердце. «Сердцем чувствую, что ошибаюсь». Погодите. Сердце не может быть мудрым. Скорее этичным. Потому что когда чувствуют, что ошибаются сердцем, это скорее что-то из области этики.

«Он её бросил, но сердцем чувствовал свою ошибку».

Но если мы скажем другое:

«Он её бросил, но задницей чувствовал свою ошибку», —

то у нас какой-то другой смысл. Задница как будто это орган не только эмоциональный и ищущий приключения, но ещё и сугубо практический. Тут вопрос не про этику, а про некий опыт. А опыт — это одновременно и набивание шишек. И как бы связано с головой, где мы ещё шишки набиваем, и с задницей.

Но не с сердцем. Сердцу плевать на опыт, который, как известно, сын ошибок трудных. Сердцу подавай чувства и эмоции. Которые тоже может испытывать зад. Например, известное выражение про «зад подгорел». Гневаться человек, значит, изволил.

Ладно, мы тебя поняли: гипотаксические отношения — это плохо, и использовать их не надо. А вот тут мы натыкаемся на очень интересный парадокс, который заключён как раз в названиях. В конце концов, мы сейчас лингвистикой занимаемся или чем?

Допустим, что «чувствовать задом ошибку головы» — это действительно доминанта. Что это значит? Что вообще у нас означает доминанта? Нечто активное. Кто-то специально взял что-то как фермент, потом это использовал как доминанту, и это прижилось и образовало устойчивую форму.

А теперь представьте себе мир, где кому-то вдруг потребовалось использовать задницу как фермент. Представили? Я, если честно, с трудом. Подобных примеров можно подобрать множество. Кому может потребоваться сознательно доказывать лёгкость птицы? Причём это же не само собой разумеющееся. Ведь есть же тяжёлые курицы.

Получается, что доминанта не может описать вообще весь мир. Да, это сознательный акт творчества. Но не весь язык появился сознательно. Кому может вообще потребоваться доказывать, что можно сказать «выпить стакан» вместо «выпить стакан воды»?

Как же быть? Судя по всему, мы обречены использовать одновременно оба этих термина. Но ведь гипертаксических отношений как бы нет. Нет, да. Но голова почти всегда — это главное. Иными словами, структура образуется. Никто не говорит «в ногах колонны», подразумевая начало. Или «в заду колонны».

«Хлеб всему голова». Но не «хлеб всему ноги». И уж тем более не «хлеб всему зад». Подобное вообще может быть оскорбительным в ряде культур. А значит, мы снова возвращаемся в начало. К голове. Которая как бы опять стала управлять. Холодная голова.

Кстати, а давайте вот что подумаем. Что более эмоционально: горящий зад или горячая голова? А пламенное сердце? Видите интересное? Горячее всегда эмоционально. Вне зависимости от того, голова это, зад или сердце. Однако горячих ног у нас нет. Горящие ноги — это скорее что-то из категории опасности, а не из категории эмоций.

Почему вообще такое происходит? Я уже дал подсказку. «Стакан воды». «Выпить стакан». Метонимия? Да, она, родимая. Давайте предположим, что «горящее сердце» — это метонимия. А значит, у нас как бы есть пропущенное слово. Как «воды» в «выпить стакан».

«Огнём горящее сердце». Интересно, да? Конструкция как бы перестаёт быть странной. Огонь тут — связующее звено. Сердце как огонь. А огонь он какой? Непостоянный и изменчивый. Прямо как эмоции. А что он ещё может делать? Тлеть и разгораться. Да, как и эмоция. Ещё он красивый. Нам приятно смотреть на огонь.

Но только если он прирученный. Иными словами, огонь нам приятен, когда это «жар сердец». Но не когда это «пылающий зад». Это уже не огонь, а пожар. Нечто неконтролируемое.

Кстати, догадайтесь, что Греймас не взял от своих предшественников? Да, вы верно поняли. Метонимия ему казалась странной, и он от неё избавился. А это, между прочим, один из способов составления словарей языка.

Но при чём тут гипертаксическое отношение? Ладно, а что будет организующим смыслом в «пылающем взгляде»? А гипертаксическим тут будет пропущенный огонь. А взгляд, соответственно, будет гипотаксическим. Но этого не видно, если мы пытаемся найти главный смысл там, где должно быть ещё одно слово.

Пылающий значит пламя, пламя значит эмоции. Эмоциональный взгляд? Холодный пылающий взгляд? Э-э-э... Что тут смысловое? А мы тут как бы опять пропустили слова. Взгляд — как жестокий лёд. И безумный, как разгорающийся огонь.

Тут огонь и лёд не поставлены в противопоставление. Потому что противоположность огня будет холодный разум. А противоположность льда? Твёрдый лёд и мягкая вода.

«Тёплый и спокойный взгляд» — точно такая же история. Тёплый/холодный в смысле добрый/злой. И пылающий/спокойный в смысле эмоциональный/разумный.

Например, тёплый и пылающий взгляд — это скорее возлюбленный. А пылающий и холодный — то скорее недруг. Возможно, раньше он был возлюбленным. Потом он вообще успокоится и будет «на труп взирать ясно и холодно».

Но при этом «голова колонны» — это начало колонны. Тут вообще без вариантов. Другой словарь, потому что. Если во взгляде мы идём путём метонимии, то при глава/начало мы находимся скорее в пространстве селекции, в пространстве синонимов. Голова, начало, верх, главное, важное.

Но при этом мы можем сказать «венец творения», подразумевая как бы, что венец — это голова на голове. Венец творения. Свадебный венец. Это вообще предмет, который как бы не существует без головы. А значит, венец — это однозначно гипотаксическое отношение к голове. Нет головы — нет венца. Впрочем, «венец» — «конец». Чисто поэтика. Но и человек вполне может концом думать.

Суть и головная мысль заключается в том, что мы сделали одну странную вещь. Мы оставили только один словарь и решили, что всё можно описать только им одним. Да, можно. Просто тогда язык перестаёт быть языком и превращается в нечто странное.

А напоследок, в конце повествования, так сказать, я расскажу вам про другую историю. Помните, выше мы пришли к заключению, что гипертаксическое отношение может сосуществовать с доминантой? Получается, если честно, не очень. Но этот двухголовый мутант нам нужен, уж простите. Зачем?

А представьте, что у нас нет доминанты. Только гипертаксические отношения. И ещё мы как бы забыли про метонимию. Какой у нас вырисовывается вывод? Ну же, вспомните Барта. Что литература и вообще весь язык — это политика.

Одна группа угнетает другую через навязывание гипертаксического отношения. Доминанты-то нет. Но структуру мы видим. И у нас возникает два соблазна. Либо постулировать, что всё вообще произошло само по себе. Но тогда всплывает явная доминанта. Прямо в быту.

Потому что «это не ненависть, это возмездие». И все согласились. Ну как же не согласиться, если ты тоже можешь попасть под возмездие? Итак, гипертаксическое отношение — это нечто рукотворное. А значит, вообще весь язык — это одно большое насилие. Череда, так сказать, возмездий. Поэтому мычать — это не просто мычать, это единственный протест в условиях возмездия.

Но что, если гипертаксические отношения вообще лежат в другой плоскости? В какой? Почему мы голову ставим во главу? Почему не руку? Судя по всему, структура реально как бы есть. Потому что голова — во главе. А зад — сзади. Физиология? Простая и скучная физиология? Ну да. У нас две руки, поэтому мы так любим дихотомии. И глаза тоже два. Слева и справа, вверх и вниз.

Понимаете? У нас даже не двухголовый мутант, а трёхголовый. С одной стороны, у нас холодное и горячее. Явно же есть разница. Даже если мы допустим градацию: чуть холоднее, чуть горячее.

А с другой стороны, у нас есть реальный мир, где очень холодно может ощущаться как холодновато. Потому что ветра нет, влажность низкая и, вообще, смотри, как солнце светит ярко. А снег прекрасно отражает свет, как мы помним. Именно поэтому тут не дубак, а чуть холодновато. Вот ветер подует — тогда будет дубак.

Однако всё это постоянно описывать нам не хватит никаких слов. Именно поэтому, если у нас почти всегда влажность низкая и ветра нет, то минус сорок — это холодновато. А потом мы оказываемся в другом регионе, где влажность большая и ветра гуляют, и мёрзнем как собаки при минус двадцати. Ещё и тучи постоянно, и снег грязью покрыт.

А поверх всего этого — некой глобальной сложной реальности, на которую накладывается локальная реальность, — существует ещё и доминанта. Холодновато — потому что при холодно надо население обеспечить одеждой. На выборах обещали это. А денег в казне нет. А тут ещё и этот поэт выходит:

Что холодно, что холодновато?
Ведь ясно всем, что ситуация — огонь.

То ли протестный, то ли просто рифмы любит. Про мэра вон недавно написал:

Прекрасен ликом,
Нравом непреклонен.

На выборах с этим лозунгом, между прочим, победили. И что делать с ним?

Суммируя вышесказанное: язык снова оказался слишком крепким орешком. Бессердечная, знаете ли, сука. Никак не даётся. Вроде и структуры есть, вроде не меняются они. А вроде и меняются. А если меняются, то как? Почему одно слово меняет структуру, а тысячи других как будто отскакивают? И самое главное: что со всем этим делать будем?