Крайний кирдык букве W

Ну вот теперь, господа, наконец-то выдохнем. Откинемся на спинки кресел, если, конечно, эти кресла не изготовлены в недружественных странах, и позволим себе эту непозволительную роскошь — чувство глубокого удовлетворения. Все остальные напасти мы, судя по всему, уже окончательно забороли: дороги в отечестве заасфальтированы до такого зеркального блеска, что в них можно смотреться вместо трюмо; казнокрадство изведено под корень с такой свирепостью, что чиновники при виде бесхозного конверта падают в обморок от священного ужаса, а справедливость в судах воцарилась такая, что Фемиде впору не только повязку снимать, но и записываться в ансамбль народного танца — просто от избытка серотонина.

Осталась последняя, самая главная заноза в нашем суверенном теле. Последний бастион, мешающий нам окончательно слиться в экстазе с исконностью и посконностью. Это, как вы понимаете, буква «W» и прочие англосаксонские козни, коварно притаившиеся на вывесках между аптекой и рюмочной.

Борьба с иноязычием у нас всегда носит характер не лингвистический, и даже не филологический. Это чистой воды экзорцизм. Изгнание беса из ценника, изгнание дьявола из меню, вытравливание сатаны из инструкции к микроволновке. Это ведь только наивному человеку кажется, что «маркетинг» — это способ продажи товара, скучная наука о спросе и предложении. Нет, господа, в наших широтах это идеологическая диверсия, подрыв устоев и подкоп под фундамент! А вот назови его «купеческим втюхингом» — и всё, морок спадает. Сразу в воздухе разливается такое благорастворение, такой густой запах ладана и свежего дегтя, что хочется немедленно перекреститься на кассовый аппарат.

Представьте себе этот триумф импортозамещения в отдельно взятом гастрономе. Это же не магазин будет, а храм лингвистической чистоты! Заходите вы, а там вместо пошлого, пропахшего калифорнийскими пляжами «смузи» — «жижа перетертая ягодная, духоподъемная». Читаешь — и сердце радуется. Сразу чувствуешь связь с почвой. Вместо «бизнес-ланча» (фу, какая гадость, так и веет от него лондонским туманом и гнилым либерализмом) — «деловая жратва в три захода». Коротко, ясно, по-нашему. И главное — никакой двусмысленности.

И ведь всё это подает вам не какой-нибудь «бариста» (прости господи, слово-то какое... подсудное, прямо скажем, слово, так и тянет на статью о пропаганде чего-нибудь не того, за что нынче полагается срок в местах, не столь отдаленных от истоков Енисея), а «кофейный цедильщик». Сидит такой дядька в расшитой рубахе, цедит... И сразу понятно: здесь тебе не Старбакс, здесь родина. Здесь дух латте не живет.

Я уж не говорю про высокие технологии. Тут простор для творчества открывается такой, что Александр Семенович Шишков, будь он жив, захлебнулся бы от восторга, а Салтыков-Щедрин в гробу бы перевернулся, причем не от негодования, а от чистой, незамутненной зависти к фактуре.

«Смартфон»? Боже упаси, какая пошлость. «Карманный всевед-самотык». Звучит? Звучит! В этом слове и мощь интеллекта, и наша национальная склонность к тыканью во всё подряд. «Ноутбук»? «Складная грамота с лампочками». А уж «дедлайн»... Какое страшное, нерусское, мертвенное слово. Смертью от него веет. То ли дело наше, родное, понятное любому, от охранника до министра — «крайний кирдык». Сразу выстраивается правильная иерархия ценностей: если не успел к сроку, то не безликий менеджер тебя оштрафует, а сама судьба-злодейка настигнет, с косой и в кокошнике.

Но самый сок, конечно, в переименовании должностей. Тут наш чиновник, изнывающий от безделья, высокого давления и патриотического восторга, достигает вершин воистину шекспировского размаха.

Вот был у нас «креативный директор». Звучало как-то подозрительно, не правда ли? То ли он креативит, то ли бюджет осваивает — не разберешь. Теперь всё встало на свои места: «начальник над выдумками». Сразу понятно: человек по части сказок, приписок и создания параллельной реальности. Настоящий государственный муж!

А «HR-менеджер»? Это же лингвистическое недоразумение. Какие такие «human resources»? Ресурсы у нас одни — нефть, газ и долготерпение. Поэтому превращаем его в «людоведческого надзирателя». Вот теперь всё честно. Теперь мы понимаем, что его задача — не таланты искать, а за поголовьем присматривать, чтоб не разбежалось раньше времени.

Ну и, конечно, «клининг-менеджер». Жертва глобализма. Теперь она — «поломойная владычица». В этом есть и величие, и драма, и даже какой-то пушкинский подтекст. Она не просто шваброй машет, она властвует над пространством, очищая его от скверны и следов наших грешных подошв.

Абсурд ведь не в том, что мы хотим говорить на своем языке. Язык-то наш, слава богу, велик, могуч и обладает таким потрясающим желудком, что способен переварить даже «мерчандайзинг», не поперхнувшись и даже не попросив мезима. Он и не такое переваривал — и татарщину, и голландщину, и латынь из аптекарских рецептов.

Абсурд в этой нашей трогательной, почти детской уверенности, что если перекрасить вывеску «Shop» в «Лавку», то внутри вместо просроченной колбасы вдруг самозародится осетрина второй свежести, а продавщица Зина внезапно превратится в сказочную Лебедь, перестанет хамить и начнет изъясняться гекзаметром.

Мы с каким-то мазохистским упорством, достойным лучшего применения, пытаемся лечить гангрену переклеиванием пластыря. Причем пластырь обязательно должен быть отечественного производства, из березовой коры и подорожника. Нам искренне кажется, что если заменить подозрительные западные «инвестиции» на исконно-посконное «государево вспоможение», то деньги чудесным образом перестанут испаряться в туманную даль Лазурного берега, а возьмут и превратятся в мосты, больницы и честные зарплаты учителям.

Увы, господа. Филология — дама капризная, но честная. Как ни называй «коррупцию» — хоть «кормлением», хоть «дружеским подношением», хоть «благодарственным заносом» — воняет она абсолютно одинаково на любом диалекте, от рязанского до оксфордского. И запах этот не перебить никакими лингвистическими духами.

И пока мы увлеченно, с высунутыми от усердия языками, выковыриваем из алфавита латинские буквы, жизнь вокруг всё больше напоминает не классическую русскую литературу, которой мы так гордимся (и которую, признаемся честно, всё меньше читаем), а дурной перевод с китайского, выполненный пьяным надзирателем в свободное от пыток время.

Но вы знаете, есть и хорошая новость. В стране, где «хлопок» — это когда здание разлетается на куски, а «отрицательный рост» — это когда мы дружно летим в глубокую финансовую яму, замена «гамбургера» на «мясной комод в булке» пройдет совершенно незамеченной. Мы и не такое проглатывали. Наша глотка натренирована десятилетиями потребления словесного суррогата.

Мы живем в пространстве, где слова давно отделились от смыслов и улетели в стратосферу. Где «стабильность» означает застой, «защита интересов» — нападение, а «патриотизм» — готовность оправдать любую глупость начальства. На этом фоне борьба с буквой «W» выглядит даже как-то невинно. Ну, играют люди в кубики, бывает.

Главное в этом процессе лингвистической очистки — не подавиться скрепой. А то ведь знаете, как бывает: замахнешься на «иноагента» в словаре, а попадешь по здравому смыслу. Впрочем, здравый смысл у нас давно объявлен персоной нон грата и, кажется, уже отбыл в сторону границы, не дожидаясь окончательного переименования «аэропорта» в «воздушную пристань для отлетающих восвояси».

Так что, господа, готовьтесь. Скоро в наших ресторанах (ой, простите, в «обжорных залах») нам будут подавать «хлебный диск с запеченным гневом» вместо пиццы и «бодрящую горечь» вместо эспрессо. И мы будем кивать, улыбаться и просить добавки. Потому что называть вещи своими именами у нас теперь не только непатриотично, но и, пожалуй, технически невозможно — подходящих слов в утвержденном списке не осталось.

Сидим, ждем. Скоро, совсем скоро заживем по-настоящему. Вот только буквы поменяем — и сразу заживем. Главное — верить, что слово «счастье», написанное уставом на бересте, греет лучше, чем простое человеческое счастье, для которого, как выяснилось, алфавит вообще не важен. Но кому интересны такие мелочи, когда на кону — чистота ценника в гастрономе №1?

Ну, за чистоту рядов и падежей, господа! Не чокаясь. Потому что «фуршет» — это теперь «стоячее ядение с подмигиванием», а в такой ситуации лишние звуки только мешают процессу национального возрождения.